Пепел Павильона Сливы (СИ) - Хонихоев Виталий - Страница 1

Глава 1. Обвинение

Снег шел третий день, и к сегодняшнему утру внутренний двор Павильона Сливы превратился в мокрое серое зеркало. Отполированные каменные плиты блестели от талой воды, в которой отражалось низкое небо со свинцовыми тучами. Я стояла на коленях в самом центре этого зеркала, и подол моего платья из грубой серой пеньки медленно темнел от влаги, впитывая холод и поднимая его выше — к бедрам, к животу, к ребрам. Колени онемели еще четверть часа назад, теперь немели бедра, и где-то в основании позвоночника тупо, нудно ныла мышца, которую я не могла расслабить, потому что не могла шевельнуться. Нельзя шевелиться в такой момент, если только ты не хочешь показать всем вокруг свою невоспитанность и отсутствие почтения.

Показывать невоспитанность и отсутствие почтения к старшим в такой момент — это все равно как лично подписать себе смертный приговор. Уголовный Кодекс в этом мире и в это время еще не придумали, никаких тебе адвокатов или соревновательности сторон на процессе, тут все решается очень просто — кто-то старший говорит «отрубите ей голову», а через полчаса тело уже увозят на Западное кладбище. Хотя если дело происходит во дворце и касается девушек-служанок, то их обычно душат шелковым шнурком. Полагают что так гуманнее, потому что «без пролития крови». Я очень в этом сомневаюсь, но кто тут спрашивал моего мнения? Правильно — никто. Вот потому-то я и стою на коленях, уже не чувствуя ни мокрых каменных плит подо мной, ни своих собственных ног и гадая, смогу ли я встать без посторонней помощи после того, как это закончится.

Передо мной на расстеленном куске белого шелка лежали три предмета, разложенные с той методичной аккуратностью, с какой раскладывают улики на столе следователя: соломенная кукла размером с ладонь, пучок сухой травы, перевязанный красной нитью, и маленький костяной гребень с обломанным зубцом. Мой гребень. Единственная вещь, оставшаяся от матери, — отец сунул его мне в дорожный мешок в последнее утро, не сказав ни слова, только сжал плечо. Человек, который считает себя моим отцом — наверное так будет лучше.

Откуда-то издалека, вне поля моего зрения — стали раздаваться негромкие возгласы, потом пошел шепоток, потом все затихли, и я поняла, что мои судьи только что вошли во двор. Глядя вниз, я гадала дадут ли мне возможность попытаться оправдаться или попросту отошлют на конюшню для экзекуции. Молоденькой Сае на прошлой неделе не дали и слова сказать.

— Подними голову, — голос Госпожи Фудзино прозвучал сверху, ровный и сухой, как треск ломающегося под ногой льда.

Я подняла, и шейные позвонки откликнулись неприятным хрустом.

Старшая фрейлина стояла на деревянной галерее, в трех шагах надо мной, и двенадцать слоев ее парадных одежд переливались в тусклом свете утра — нижние шелка цвета слоновой кости постепенно темнели к верхним, до глубокого винного, до почти черного, и каждый край рукава был выложен с такой математической точностью, что я невольно подумала о податных таблицах отца, о его привычке выравнивать колонки цифр до последнего знака.

Лицо Фудзино было набелено по дворцовому обычаю — толстый слой свинцовых белил, тонкие черные брови, нанесенные высоко на лбу, маленький красный рот в форме сжатого бутона. Все ее лицо — нарисованная маска. И от этой маски шел едва уловимый запах рисовой пудры и камфоры, который смешивался с тяжелым ароматом сандала, исходящим от ее одежд.

За ее спиной полукругом выстроились другие фрейлины, шесть женщин в шелках разных оттенков — увядающей хризантемы, бледно-зеленом, пыльно-лиловом, — и они молчали так слаженно, что молчание это казалось отрепетированным, частью ритуала, такой же необходимой деталью, как развернутый передо мной шелк или ритуальная поза стражника у ворот.

Между ними, чуть впереди, стояла Аканэ.

На ней было простое темно-синее платье служанки высшего ранга, без узоров, без украшений, и волосы ее были собраны в строгий низкий узел, перевязанный белой лентой — цвет скорби, цвет соболезнования. Лицо ее было опущено, плечи опущены, руки сложены перед собой в положении почтительного смирения, которому ее, должно быть, учили с детства, и вся ее поза кричала о горе и сожалении — о, как тяжело свидетельствовать против товарки, о, как болит сердце, — но я видела то, чего не видела Фудзино со своей галереи: я видела, как незаметно, подрагивает правый уголок ее рта, как будто она удерживала улыбку усилием воли. Вот же змея…

— Эти вещи, — Фудзино говорила медленно, давая словам время осесть, — были найдены сегодня утром под татами в спальне Принцессы Акико. Под тем самым местом, где госпожа спит уже семь ночей. Под тем самым местом, откуда поднимаются ее крики каждую полночь.

Она сделала паузу, и в этой паузе стало слышно, как где-то в глубине павильона мерно капает вода с края крыши — кап, кап, кап, — и как далеко за стенами двора, в дровяном сарае, кто-то размеренно колет поленья, и каждый удар топора отдавался у меня в груди мягким, тяжелым ударом, как будто стучали в дверь, за которой я пряталась.

Одинокая, легкая снежинка села мне на ресницу, и мир на мгновение раздвоился — двойная Фудзино, двойной шелк, двойная Аканэ с ее подрагивающим ртом, — и я моргнула, и слеза от тающего снега покатилась по щеке, и кто-то из фрейлин, наверное, принял ее за слезу раскаяния, потому что я услышала короткий выдох. Не сочувствующий, конечно же нет, скорее — презрительный, дескать чего эта голоногая себе позволяет.

— Кукла, — продолжила Фудзино, — пробита железной иглой через грудь, на месте сердца. Трава — белена и полынь, скрученные с пеплом из погребальной курильницы. Дощечка, ныне сожженная, носила имя моей госпожи, выписанное полной формой, какой пользуются только в храмовых проклятиях. Гребень, — она помолчала, и темные узкие глаза ее остановились на моем лице с холодным интересом ученого, разглядывающего жука, наколотого на иглу, — гребень принадлежит тебе. Что молчишь, служанка? Говори!

Я разлепила губы, и собственный голос показался мне чужим — низким, хриплым, треснувшим, потому что я не пила со вчерашнего вечера и горло было сухим, как осенний лист.

— Госпожа Фудзино, — сказала я, и каждое слово царапало изнутри, — я не клала этих вещей в спальню Принцессы.

— У тебя есть доступ в покои госпожи Акико.

— У меня есть доступ в коридор, ведущий к покоям. Я подметаю там каждое утро, начиная с часа Зайца. Я ни разу не переступала порог спальни, потому что порог этот охраняется евнухом по имени Сабуро, который не пропустил бы и тень без разрешения старшей служанки.

Тонкая черная бровь Фудзино приподнялась на полпальца — крошечное, едва заметное движение, выдавшее, что мой ответ ее удивил. Дворцовая прислуга низшего ранга обычно не знала имен евнухов высшего ранга. Я знала. Я записала их в первый же день, в маленькую внутреннюю тетрадь памяти, которую всегда носила у себя в голове. То, чего у тебя нет — никто не сможет отнять. А самое ценное в мире — это знания. Информация.

— Гребень твой, — повторила Фудзино, возвращаясь к главному.

Я молчала, потому что отрицать было бы глупо, а подтверждать — еще глупее.

— Гребень твой? — голос ее похолодел еще на градус.

— Мой, — сказала я. Смысла отрицать не было, все «сестры» служанки видели мой гребень, кто-то завидовал, кто-то хвастался своим, кто-то не обращал внимания, но то, что этот гребень мой — знали все.

В рядах фрейлин одна из женщин — пожилая, в темно-сером, с лицом, изрезанным сухими морщинами вокруг рта, — тихо, скорбно охнула, и звук этот разнесся по двору с театральной отчетливостью. Аканэ опустила голову еще ниже, пряча торжество в складках воротника, и я увидела, как чуть напряглись ее плечи — она готовилась услышать приговор. Удавить шелковым платком… если бы я была знатной дамой мне бы дали написать стихотворение перед казнью. Но стихи служанок никому не интересны. О чем могут написать служанки? О том, как мыть полы и стирать белье? О, белизна лотоса моих простыней…