Верни меня во вчерашний день (ЛП) - Литтл Жасмин - Страница 2

— Ты в порядке? — донёсся сверху голос Майлза, звучавший немного нервно.

Я вскочила и, сложив ладони рупором у рта, крикнула:

— Тебе стоит попробовать! Это весело!

— Я не уверен.

— Просто попробуй один раз. Если не понравится, займёмся чем-нибудь другим.

— Ладно.

Последовав моему примеру, он опустился на землю и вытянул руки над головой, затем крепко зажмурился и покатился вниз. Его тело кувыркалось, скатываясь в мою сторону, пока не врезалось в мои ноги.

Майлз распахнул глаза и уставился на меня.

— Ну как? — спросила я, склонившись над ним, и затаила дыхание, ожидая, что он скажет, что ему не понравилось.

Майлз был тихим мальчиком, но его робкая улыбка говорила сама за себя:

— Можно ещё раз?

Моё сердце наполнилось радостью. Я кивнула, стряхивая травинки со своих волос.

— Давай наперегонки! — крикнула я и изо всех сил побежала вверх по холму.

— Так нечестно! Ты начала раньше! — поднявшись, возмутился он.

— Очень даже честно! У тебя ноги длиннее!

Мы смеялись и играли, пока нас не обнаружили и Майлза не заставили вернуться домой. Его мама выбежала, встревоженная, схватила его за руку и потащила прочь, опасаясь, что его ужалит пчела, замеченная ею в траве.

— Я в порядке, — успел лишь сказать он.

— Ты взял с собой свой «ЭпиПен»[1]?

Майлз отрицательно покачал головой, опустив взгляд.

— Что мне с тобой делать? — вздохнула она.

Я побежала за ними:

— Мы можем поиграть завтра?

— Да, — улыбнулся он.

— Нет, — отрезала его мама.

Однако вскоре наши семьи поняли, что им не удастся разлучить нас. На следующие пять лет мы с Майлзом стали неразлучными, как сиамские близнецы.

Мы были вместе в хорошие времена: например, когда он победил на школьной олимпиаде по правописанию в пятом классе, или когда я потеряла два передних зуба и настояла на походе в кафе, чтобы выпить молочный коктейль через соломинку, просунутую в щель между зубами.

Мы поддерживали друг друга и в плохие времена. Он подписал мой гипс, когда я сломала руку в свои девять лет, а два года спустя я прокралась в его комнату, когда у него случилась сильная аллергическая реакция. Его лицо так сильно отекло, что не было видно глаз, и я рыдала, когда его мама отвезла его в больницу.

В тот день я не спала до глубокой ночи, наблюдая за их домом из своего окна, ожидая возвращения Майлза. Когда они вернулись, было уже далеко за полночь, поэтому я вылезла из своего окна, пересекла двор, забралась по решётке, ведущей к окну его спальни на втором этаже, и стучала, пока он меня не впустил.

Я села рядом с его кроватью, поджав колени к груди, и положила на них голову.

— Сколько ещё будешь пялиться на меня? — усмехнулся Майлз.

— Вечно.

— Это невозможно, — возразил он, и его губы тронула лёгкая улыбка.

Я широко распахнула глаза, глядя прямо на него.

— Для меня — возможно.

Майлз взял свою подушку и положил её рядом со мной на пол.

— Это для чего?

— Ты устала. — Он протянул мне плед. — Тебе нужно поспать.

— Нет. Я хочу не спать и убедиться, что ты в порядке.

Он засмеялся как-то по-дурацки, будто стесняясь этого.

— Всё хорошо. Честное слово.

— Я не устала, — продолжала сопротивляться я, хотя при этих словах мои веки уже слипались.

— Я расскажу маме, что ты здесь, и она заставит тебя пойти домой…

Я плюхнулась на пол, положила голову на подушку и вытянула ноги под пледом.

— Всё, я сплю.

— Хорошо, — прошептал он, ложась на край кровати и поворачиваясь ко мне лицом, чтобы я по-прежнему видела его.

Но я не хотела закрывать глаза, потому что боялась, что снова увижу его опухшим. Это меня пугало.

— Майлз?

— Что?

— Можно взять тебя за руку?

Он не спорил и не спрашивал, зачем мне это нужно, а просто опустил руку.

Это были мы. Вот какими мы были.

Майлз следовал за мной повсюду и делал всё, что я просила. Ему было всё равно, что я странная, не имело значения, насколько глупыми были мои идеи. Он оставался рядом со мной, пока не произошли те страшные события.

Моя мама ушла, когда мне было тринадцать. В том же году Майлз перестал со мной общаться, потому что из-за меня погиб Дюк.

Мы превратились в незнакомцев, которые даже не разговаривали друг с другом, но именно этого я и хотела. Я заслужила это после того, что сделала. Его заплаканные глаза навсегда врезались в мою память. Я понимала, что ничем не смогу искупить свою вину, поэтому позволила ему ненавидеть меня.

Когда я перешла в старшую школу, наши пути больше не пересекались: он избегал меня, а я не искала с ним встреч. И всё же я почему-то всегда слышала его голос или смех вдалеке, и каждый раз это разбивало моё сердце. Я понимала, что Майлз больше никогда не будет моим другом, и это ранило больнее всего.

Однако спустя три года он изменился. Я больше не узнавала его. Когда-то он был добрым и нежным, тем самым мальчиком, который плакал при первом просмотре «Бэмби», а зимой держал меня за руки, чтобы они не мёрзли.

Майлз не мог быть убийцей.

Если бы кто-нибудь рассказал мне, что это совершил он, я бы ни за что не поверила. Я верила в это только потому, что сама стала свидетельницей произошедшего.

Я видела, как он столкнул мою сестру с моста.

Наши дни

2 апреля 2025 года

Солнце больше не светит, а если и светит, то я этого как-то не замечаю.

Со дня смерти Мэллори прошёл почти год, и каждое утро для меня одинаково. Я просыпаюсь по будильнику, с трудом поднимаюсь с постели и натягиваю школьную форму: тёмно-синюю клетчатую юбку, белую рубашку на пуговицах, фирменный красный галстук старшей школы Кардейл и пиджак. Затем не спеша иду по коридору к лестнице и замираю, глядя на выцветшее пятно на стене — там раньше висела фотография мамы.

Она висела прямо у окна, и солнечные лучи целовали мамино прекрасное лицо. На той фотографии её улыбка растянулась от уха до уха — такая широкая, что сразу было видно, насколько она искренняя. Мама тогда только выиграла свой первый конкурс красоты, была вся такая молодая и счастливая, так полна жизни. У неё не было ни богатства, ни связей, но по выражению её лица никто не догадался бы об этом. Казалось, что с лентой победительницы на груди она владела целым миром.

Я часто задумывалась о том, что делало её такой счастливой. Мне казалось, если я найду этот тайный ингредиент, то смогу снова вернуть ей ту самую улыбку.

— Я могла бы стать звездой, — повторяла мама, глядя на свой портрет. Её печальные глаза наполнялись влагой, словно сама мысль о несбывшемся причиняла ей острую боль.

Каждый раз, когда она задерживалась у лестницы, Мэллори оттаскивала меня назад, уводя в другую комнату, как будто подглядывать было неправильно, как будто этот момент — секрет, о котором нам знать не положено.

— Почему она так делает? — спросила я однажды у сестры.

— Потому что ей грустно, — ответила она.

Я не понимала, почему мы должны прятаться, но Мэллори настаивала, что мы не можем помочь маме. До сих пор помню, как она прошептала мне на ухо:

— Это мы — причина её грусти.

«Мы — причина её грусти».

Она никогда не хотела быть матерью. Ей суждена была великая судьба, а её заставили взять на себя роль, к которой не лежала душа. Все наши просьбы и мольбы не могли заставить её остаться.

В день, когда мама собирала чемоданы, она выглядела отрешённо, её лицо было непроницаемым. То, что я плакала перед ней и хватала её за руку, пока она шла к машине, не имело значения.

— Пожалуйста, не уезжай, — умоляла я.

Мама стряхнула мою руку:

— Я так больше не могу!

— Пожалуйста. Я стану лучше. Я больше никогда тебя не огорчу, — взмолилась я снова.

Она закатила глаза: