Развод - Таубес Сьюзен - Страница 8

Но и письма Айвану тоже не всерьез. Каждое вычерчено эллиптически меж двумя невозможными крайностями — мчаться к нему или забыть.

Ей следует быть практичной, разумной. Женщине нужны деньги и мужчина. Ей нужен мужчина, чтобы начать зарабатывать деньги. Мужчина, который управлял бы ее деньгами. А она обязана знать, как управлять мужчинами.

Вообще дела у нее идут довольно-таки неплохо. В Париже она всего третий месяц.

Вообще она довольно-таки шальная.

Но хотя бы по поводу книги она серьезно?

Джошуа вовсе не скотина безмозглая, и дочь ее вовсе не ледышка, как уверяет ее отец, — или, как Джошуа описывает сестру, она-де от природы ни к чему не приспособлена — почему в их семье так мало любви?

Джонатан отнюдь не дурак, как его брат утверждает и кричит ему в лицо, или поздно вечером, оставшись наедине с матерью, сообщает ей печально и задушевно, точь-в-точь как его отец: мне больно об этом говорить, но, по-моему, ЙоЙо просто глуп. Не называй его ЙоЙо, он всего лишь медлителен, тугодум, в школе учится хорошо… Если на то пошло, даже лучше тебя. Ну, Джошуа надменно поводит плечами (фирменный жест его отца), он начинал в прогрессивной школе[16], а я вынужден был посещать — если бы ты не послала меня туда. Хватит уже, теперь вы все учитесь в одной школе, и тебе пора в душ. Разве что к полуночи, парирует он, прикоснувшись к водонагревателю, и то если не упадет давление газа. И действительно, горячей воды осталось на дне, выше вода ледяная. Софи продолжает гладить белье. Джошуа зудит о брате (но не о сестре — о ней в другой вечер): доверительно — жестами и намеками, ты понимаешь, о чем я. — Он толстый, предполагает Софи. И это тоже, но главное — он тюфяк, с этой своей улыбочкой, вечно им все помыкают. По-моему, он просто дурак. Софи знает, что Джонатан не дурак и не хлюпик. Просто он принимает решения молча — или хотя бы старается. Да и получится ли у него при таком старшем брате, помеси бомбы и Яго? Почему ты так злобно на меня смотришь, невинно интересуется Джошуа. Если бы ты беспокоилась о себе хотя бы вполовину от того, сколько ты беспокоишься о других… Иди спать, обрывает она. Помоешься утром. Горячий душ перед тем, как идти на улицу? Шведы всегда так делают. Значит, мы теперь шведы. И Джошуа, демонстрируя грязные пятки, залезает под одеяло. Он показал бы ей и сыпь на ягодицах, но она не дает: крепко обнимает и целует его на ночь. Спи сладко, милый. Спокойной ночи, мам, она отстраняется, он лукаво приоткрывает глаз, я вижу, когда ты злишься.

Софи мерит кухню шагами, бормочет себе под нос, снова берется за дело. Проклятие. Наказание. Ей досталась неблагодарная работенка, матери Эзры Блайнда та оказалась не по плечу. Еще один Эзра, только из ее утробы. Но когда иссякают проклятия и молитвы Богу, чтобы не попустил ее гневу пасть на сие невинное дитя — пусть лучше еще один Эзра Блайнд уляжется к ней в постель, но если этому быть, она придушит его, — когда иссякают проклятия и молитвы, она понимает, что Джошуа вовсе не дьявольская реинкарнация своего отца. Понимает, пусть даже Джонатан действительно смахивает на дядю Йошке, из которого не вышло ничего путного… Что же до Тоби, дочь Софи испортила, избаловала. Она боится, что в конце концов ее изнасилуют, когда она в праздничном наряде выедет на белом коне, как в том страшном шведском кино[17]. Но она знает, что это чушь. Она знает, что Тоби нормальная, знает…

Блокнот раскрыт на первой пустой странице — пустой, не считая пятна от комарообразного насекомого, дожившего до осени, оно село на лист бумаги и стоит на дрожащих лапках, почти прозрачное, бледнее собственной тени. Нельзя же писать с комаром на странице. Попробуй его сдуть, встряхни блокнот, щелкни проворно пальцем — но крохотное хиреющее чудище упрямо держится за страницу, крепко цепляется за мягкую пористую бумагу, коготки не разглядишь невооруженным глазом. Выход один: просунуть ладонь под твердую обложку блокнота, поднять и захлопнуть ее. Стиснуть блокнот. Досчитать до десяти. Все случилось так быстро, что насекомое не почувствовало ничего, и ты это знаешь. Как только оно подсохнет, сольется с бумагой, ты снова сможешь писать. Отлично. Удар превратил насекомое в изысканное создание, лапки висят, словно в полете, одна, чуть длиннее прочих, отставлена в сторону, крылышки ангельски сложены. Цвет симпатичный, золотисто-коричневый, точно в старинных книгах.

…сознание возвращается, битва длиною в жизнь. За бесчисленные отъезды, редкие возвращения — в основном неискренние. Все началось с того знаменательного — пусть недатированного — случая, когда детская рука вывела на обложке школьной тетради «София Александра Ландсманн» (точнее, «Ландсманн София Александра», как принято в Венгрии); или с одного из тех первых раз, когда детская рука вывела имя, ибо без времени памяти не бывает. Дитя пишет имя на школьной тетради, знаменуя начало борьбы, но не возвращение сознания. Приход и уход не отмечен. Нет первого раза, нет разницы между приходом и уходом. Нет счета: из крана в пустующем доме капает вода. Битва во времени и со временем, в этом можно не сомневаться. А цель не настолько ясна. Провести стартовую и финишную черту. Проложить курс. Извлечь из трясины памяти и диффузии настоящего — что?

Она вспоминает свой счастливый роман в Нью-Йорке.

Его дождящий язык запрыгивает под ее веки стадами шерстистых мамонтов, бизонов, скачущих оленей, клыкастых вепрей. Голова ее наполняется, наливается тяжестью, запрокидывается сама собой.

Как бы ты определила нашу связь? — спрашивает он. Формально мы любовники, отвечает она, помолчав.

А неформально? (Она не в силах подобрать термин, который охватил бы всё.)

Она совсем привыкла к тому, как он скачет, как ходит по мебели. Обычно я так себя не веду, поясняет он, подбрасывая ногами в воздух одеяла. Не надо, просит она сквозь сон, ты выпустишь всю воду. И в знак протеста сворачивается клубком. У тебя есть еще одеяла? Он наваливает на нее всё, что нашлось в шкафу. Он дразнит ее щеткой для волос. Но она знает, что это не он, хватает его за запястье, притягивает к себе. Они сознают, что всё это очень глупо. Они встанут и прочитают газету.

День висит гобеленом тусклого золота, на котором кисть художника-импрессиониста набросала в случайном порядке знакомую обстановку нью-йоркской квартиры: бутылка виски, банка быстрорастворимого кофе, на полке жестянки с приправами и супами, рваный пакет сахара, пепельницы, журналы, ваза с фруктами на полу. Тропический сад, нарисованный в воздухе. В это мгновение разум, погрузившийся в самую глубь тулова, кочующий орган, что опускается по хлюпающим сердечным клапанам и животу к кишкам, разум, особенно ясный, подмечает с живым изумлением, как просто разворачивается перед взором старая загадка. Независимо от воли или безволия рука взмывает в пространство, пальцы тянутся к груше и, перехваченные беспричинно, замирают на ней. Движение и отдых, независимо от воли или безволия. Разум, уютно устроившись в печени, находит в этом удивительный смысл. Он и рад бы это записать, но не отмечает: так толстяк, погруженный в горячую ванну, не записывает явленное ему откровение. Не может. Бумага намокнет. Да и немыслимо достать из воды руку: спугнешь озарение.

О чем ты думаешь, спрашивает он, ты все время молчишь. Она улыбается. В голове не осталось ни мысли. Лицо ее только плоть. Снаружи ее на книжную полку уселась крошечная гарпия, виснет на потолке, тревога ломает руки.

Она смеется. За понурым плечом любовника в фосфорическом отблеске мелькает в изысканных украшениях голова улыбающейся богини, чья прихоть ее погубила; Софи смеется в ответ. Эти видения только ее отвлекают.