Стальной рыцарь (СИ) - Свадковский Алексей Рудольфович - Страница 6

Мой пинок отбросил его назад к стене. И толстая тварь видимо все поняла по моему лицу. Неожиданно завопив, он попытался прыгнуть на меня. Пуля из револьвера, ударившая его в грудь, отбросила Клеща назад. А следом за первой одна за одной ударили еще шесть, дырявя тело и стену за ним. Хороша модель, нам такие в стрелковом клубе только на картинках показывали: самовзводный, да и дополнительный седьмой патрон оказался вовсе не лишним. Меня неожиданно повело в сторону, и я быстро сел на кровать, чтобы не упасть. На душе как-то внезапно стало тяжело и совершенно пусто, навалилась усталось. Кровь ростовщика ручейком растекалась по полу, и я брезгливо отвел ногу, чтобы эта гадость не смогла коснуться ее.

Нужно уходить, кто-то мог слышать выстрелы. Хотя пальба не утихает в городке ни днем ни ночью, а местные жители давно уже отвыкли лезть в чужие дела. Жандармы тоже не ходят по улицам, засев в своем участке, словно в осажденной крепости, вылезая из него, только когда уже совсем припрет. Всем на все наплевать, и каждый занимается, по сути, лишь собственным выживанием, как говорил отец. Пора и мне им заняться. Но сначала я заглянул под кровать, куда полз ростовщик. Выроненный им ключ так и остался лежать на полу, деревянная панель, искусно замаскированная, уже откинута Клещом. Ловко, грабители вряд ли бы догадались искать тайник здесь.

Осторожно подношу руку к металлической крышке сейфа и невольно качаю головой — слишком сложный механизм, такой мне не взять, это тебе не амбарный замок на калитке. Ключ скользит в замочную скважину, пара поворотов, легкий щелчок, и дверца сейфа откинута в сторону. Хотя слишком гордое для него название, скорее, металлический ящик, вмурованный в пол. Какие-то бумаги, небольшая пачка денег, тяжелый холщовый мешок, глухо звякнувший при попытке его достать, небольшая бархатная коробка.

Не глядя, вытряхиваю все на кровать, потом разберусь. Пусто, внутри тайника ничего больше не осталась, и я, наконец, решил оценить свою добычу, вываленную на кровать. Паспорт на имя Джамала Мерзы Мухамедова, персидского подданного, купца третьей гильдии с правом на свободное перемещение по всей территории империи. Жандармскому и военному контролю не подлежит. Разрешено вольное проживание в любых городах и селах. Со снимка на паспорте на меня пялится Клещ, чуть ниже фото виднеется след крови и отпечаток пальца. Дорогая книжица, правом на свободное перемещение обладали совсем не многие, и выезд за пределы своей губернии без особого разрешения карался штрафом и тюремным сроком до сорока дней.

Слова уголовного уложения сами собой всплыли в голове, уроки Франца Иосифовича намертво засели в подкорке мозга. Полезная вещица, но насмерть привязанная кровью к владельцу. Я отбросил паспорт в сторону и поднял стопку банковских дорожных чеков. «Транссибирский железнодорожный банк», — прочитал на чеке, чуть ниже имя владельца и сумма — тысяча рублей, в стороне серебристый оттиск монеты и сразу под ним отпечаток вымазанного в крови пальца. Именные, никто, кроме Клеща, получить деньги по этим чекам не сможет, при попытке обналичить средства, банк проведет проверку, капля реактива, смешанная с кровью предъявителя, и если совпадение не будет обнаружено, то мошенника в лучшем случае ждет каторга, если повезет. Банки очень щепетильно относятся к своей репутации и нервно реагируют на попытки их обокрасть, причем настолько, что воры до суда, как правило, не доживают.

Один, два, три — дорожные чеки летят в ту же сторону, что и паспорт. Триста, пятьсот рублей, снова большой — на две тысячи, всего двенадцать тысяч. Серьезная сумма, разом закрывшая бы все мои проблемы, позволила бы выкупить Рубаку, погасить долги. А может, даже приобрести что-то поприличнее и посвежее, средний мех типа Стрельца в подержанном состоянии как раз тысяч восемь-десять стоил. Но даже оставь я жизнь толстой твари, это мне ничем бы не помогло, чеки все равно можно обналичить только в банке. Подстраховался Клещ, видно, не слишком доверял своим подельникам. Ну да, за такой куш они бы его живо на бастурму настрогали. Что еще? Билеты на завтрашний поезд, один первого класса и три второго, выходит Поливан не соврал, не решись я сегодня, завтра поутру, эти твари уже успели бы скрыться, а там ищи их, свищи по всем просторам нашей необъятной родины. «А ведь билетов только четыре, — неожиданно понял я, — а Фильку, выходит, вы с собой в любом случае брать не стали. Выходит, братец, тебе при любом раскладе лежать бы в стылой земле где-нибудь в огороде, наверняка эти твари заранее и яму выкопали». Билеты неименные, можно сдать. Но я уверен, что в кассе запомнили, кто их покупал в нашем захолустье, все лица знакомы, значит, в топку. И бумаги летят в сторону паспорта и дорожных чеков.

Теперь документы, на этот раз поинтереснее: толстая стопка кабальных договоров. «Я, Ерошкин Павел Петрович, в здравом уме и твердой памяти передаю право владения собой Джале Мерзы Мухамедову и клянусь честно служить ему до момента своей смерти». Печать нотариуса, подписи свидетелей, еще одна печать, в этот раз мирового судьи, все по закону. Еще один: «Я, Ерошкина Евдокия Павловна, находясь в здравом уме и твердой памяти, передаю владение собой на срок семь лет». Бла-бла-бла, печать, подпись и карандашная пометка на договоре. Семнадцать лет, совсем молодая дуреха. За семь лет в привокзальных и портовых борделях от тебя не останется ничего живого, лишь старуха с насмерть изношенным телом. Толстая стопка договоров, и за каждым стоит человеческая судьба. Все они летят в сторону ненужных бумаг.

Хороший улов — сорок семь живых душ, нуждой и голодом загнанных под рабское ярмо. Сейчас, поди, дожидаются в Новосибирске, когда прибудет их хозяин, а потом их всех выставят на аукцион, кого на фабрику, кого на рудники. Всяк человек рождается по божьему промыслу свободным и волен сам по своему рассуждению распоряжаться собой. Старые слова из великого договора веяли мудростью и силой, и как же мы, потомки, их извратили. На волю, всех на волю, без этих бумаг кабальных ничего с вами не сумеют сделать. А вот, наконец, и деньги — тощая пачка купюр, ни одной крупной, трешки, пятерки, пара красных десяток, выбивающихся из общего ряда. Сто двадцать рублей, пересчитал я, видимо, на дорожные расходы.

Что еще? Бархатная шкатулка со щелчком открылась, показав содержимое, тускло сверкнувшее при свете керосиновой лампы. Золотая брошь, искусно сделанная хорошим мастером: жар-птица, распушив перья, летела в небеса, ярко переливаясь. В хвосте сверкали три небольших рубина, алмазная крошка покрывала тело, а глаза-изумруды с усмешкой подмигнули мне. Редкая вещица, выходит, именно ее пытался продать отец. Интересно, откуда он сам ее добыл. А вот и плата— толстый холщовый мешок со следами крови. Развязав тесемку, я увидел толстые кругляши серебряных рублей. Тяжелый мешочек, приподняв, я прикинул, что в нем не меньше двухсот монет, а может и побольше. Для бандитов хороший куш, поэтому и рискнули.

Последним в руки я взял тонкий серебристый цилиндр с двумя металлическими штырьками, торчащими вверх, и парой кнопок. Нажал на одну из них, и между штырьков пробежала синяя искра. Разрядник, я слышал о таких, внутри корпуса скрывается электрокамень, этот рычажок регулирует мощность, это активирует разряд. Теперь понятно, зачем Клещ сказал о деньгах и полез в металлический ящик в полу. Пригодится. Ну вот и все, теперь как бы все это унести. Я огляделся по сторонам, встав, прошелся по комнате и, случайно увидев себя в зеркале, замер. Лицо заляпанное кровью, всклокоченные волосы, одежда в пятнах. Нет, так не пойдет, я на каторгу за смерть этих ублюдков не хочу.

Спустился вниз, осторожно обходя разбросанные тела. Дошел до кухни и там, найдя бочку с водой, долго оттирался, смывая засохшую кровь. Затем снова поднялся наверх. В углу комнаты приметил кожаный саквояж, удобный в путешествиях. Туда и полетело все, что я решил оставить себе: деньги, монеты, коробочка с украшением. Чуть подумав, я поднял оброненный Клещом револьвер. Старая модель «Смит энд Вессон» с удлиненным стволом. Со столика рядом подхватил серебряную луковицу часов. Пригодятся. Здесь, в Острожском, ими светить нельзя, а дальше в большом мире, кто их узнает и вспомнит? Немного чувствую себя грабителем и мародером. Но с другой стороны, что с бою взято, то свято, не мною сказано — не мне и менять. Спускаюсь вниз, замерев возле Поливана. Тяжелое монстробойное ружье лежит рядом. Вещь. Я осторожно приподнял его — килограмм десять-двенадцать точно весит, в дуло без труда можно просунуть палец,