Стальной рыцарь (СИ) - Свадковский Алексей Рудольфович - Страница 32

— А я вот тоже… — Она постеснялась ее даже приоткрыть.

Но я прикрыл ее губы поцелуем. А дальше мы ели, пили, говорили. Шампанское выстрелило в потолок — пробка, вырвавшись из-под моей руки, улетела вверх, словно ракета, обдав нас пеной и брызгами. Потом пробовали угощения. Не зная, что делать с ананасом, я просто разрубил его ножом вдоль на несколько частей — мы, выплевывая невкусную середину, ели сладкую мякоть, запивая шампанским.

Я рассказывал о том, что было там: про пустыню и город, полный мертвецов, заброшенный храм и огромного зверя, как чуть не погиб сам в схватке с мутами и о последующем бое с шаровиком. Луша слушала, охала и вздыхала, переживая за меня. Затем я отправил ее примерять купленное мной платье. А увидев, украсил плечи цветастым платком, чтобы чуть позже снять и его, и платье…

Утром нас разбудил тихий стук в дверь.

— Вань, скоро смена караула! Нельзя, чтоб твою гостью здесь видели, а то и мне влетит, и парням, что пропустили, — голос Огурцова раздался из-за двери. — У вас полчаса.

— Спасибо, — ответил я.

Лукерья, проснувшись, на миг прижалась ко мне.

— Мы еще увидимся? — тихо прошептала она, крепко обнимая.

— Не знаю, — ответил я, пожав плечами. — Сначала учеба, а потом куда распределят. Ну а дальше уже как повезет. Даст Бог — может, свидимся.

— Я понимаю, — кивнула Лукерья.

А я, потянувшись, открыл полку в тумбочке возле кровати, достал гербовый лист бумаги и протянул ей. Вчера, дожидаясь Колесникова, нотариус заверил бумагу.

«Я, Иван Ратиборович Соболев, признаю дитя, родившееся от Лукерьи Митрофановой, своим при наличии у него дара, сходного с моим. И наделяю его всеми связанными с этим правами: носить мое имя, титул, владеть имуществом, оставшимся после меня, и прочее».

— Передай отцу, — попросил я. — Свое обещание перед ним я выполнил.

— Если будет сын, — шепнула Лукерья, убирая бумагу, — назову, как тебя.

— Я буду рад и дочери, — улыбнулся я, поцеловав ее в лоб. — Главное, чтоб у нее были такие же, как у тебя, волосы.

Лукерья упорхнула минут через двадцать, захватив часть оставшихся угощений для братьев и сестер и забрав подарки. А я, потянувшись, нашел корзинку, оставленную ею вчера. Заглянул внутрь — и живот, едва увидев содержимое, грозно заурчал, требуя свое.

Румяная курица, ароматные пирожки — домовитая Лукерья доверху наполнила корзинку снедью, и сейчас она пришлась как никогда кстати.

Поев, я прибрал остатки, напоминающие о прошлой ночи. До отъезда оставалось два дня, а у меня еще были важные дела, которые надо сделать сегодня. Подойдя к углу, где я сгрузил вывезенные из дома вещи, я нашел каминные часы и, открыв тайник, вытащил спрятанное там золото. Оно ложиться в чемодан к уже лежащим там монетам, полученным от Демидова, и червонцам, полученным от Соломона Марковича. Добавить сюда серебряные кругляши, взятые у Клеща, — выходит весьма внушительная сумма, которую и тяжело, и опасно носить, да и дорога… Я немало читал статей в газетах про воровство в пути.

С этим что-то надо делать. На дорогу мне хватит денег, вырученных за дом, плюс остались ассигнации, взятые с Клеща. Теперь их законно можно пускать в ход — никто не спросит, откуда они взялись. А вас, мои хорошие, нужно пристроить. И я даже знаю кому.

Медведь дожидался меня возле караулки, как мы и договаривались с утра. И едва увидев меня, вылетел из саней, подбежал ко мне:

— Вань! Сегодня ночью твой дом и ангар сожгли.

«Привет от Петра Ефимовича», — понял я. Вот только он самую малость опоздал, видимо, не думал, что я так быстро это дело успею провернуть. Ночи дожидался, чтоб красного петуха пустить, видимо, хотел хоть в спину да плюнуть. Ну да пусть теперь разбирается с тем, кто его у меня купил. Колесников тоже не последний человек в городе.

Сани неспешно тронулись вперед, унося меня по делам.

Спустя полчаса:

— Соломон Маркович, и наше вам здрасьте! — поклонился я с порога.

Тетя Рима, едва увидев меня, сразу умчалась на кухню. В прошлый раз, пока я продавал украшения, я здорово подмёл еду которой меня угощали. Женщина подкладывала то форшмак, то запечённую рыбу, и все что я съедал она провожала таким умиленным взглядом. Кажется, своим аппетитом я полностью завоевал ее сердце.

— Не ожидал, Вань, — Соломон Маркович удивленно поправил очки. — Если ты по поводу тех вещей, что у меня оставил, я же говорил: нужно время, чтобы их пристроить.

— Я понимаю, — махнул я рукой. — Но я не о том. Так уж вышло, что у меня на руках скопилась определенная сумма, которую я бы не хотел брать с собой в дорогу. И нужно их на время пристроить так, чтобы потом ни у кого не возникло вопросов, откуда я их взял.

— Так иди в банк, Ваня, — старик-ювелир поправил очки, выразительно глянув на меня, словно не понимая, что я хочу.

— Я знаю, что вы работаете с Хавалой, — спокойно сказал я. — А также берете и даете деньги в рост. Я хотел бы вас попросить в последний раз мне помочь: принять деньги и пустить их в дело. Чтобы никто, кроме меня и вас, про это не знал.

Соломон Маркович задумчиво посмотрел на меня:

— Мне пару раз приходилось иметь дело с твоим отцом. Получать и отправлять переводы. Но ты же знаешь, что это не совсем законно?

— Как и многое из того, что вообще происходит под солнцем, — согласился я. — И драгоценности я должен был сдать в закупочную контору, и налоги с них заплатить, а потом две недели ждать результата оценки. Вот только мы по земле ходим, а не живем на небесах. Где мы, а где законы?

Мои слова убедили старика-ювелира, и тот, выразительно посмотрев на меня, качнул головой:

— Эх, ну и времена пошли… То ли грустить, то ли радоваться тому, как быстро взрослеют дети. Ладно, показывай, что у тебя там.

Открыв саквояж, я начал торопливо извлекать сложенное там. И по мере того как росла кучка золота, все выше взлетали брови старика-ювелира. Золотые червонцы, монетные слитки, рублевики, взятые у Клеща, изрядно заняли места на столе.

— Откуда у тебя все это, Вань? — прошептал Соломон Маркович, глядя на лежащее перед ним богатство. — Ты что, ограбил банк? Хотя откуда там столько… Пробой? Но там иное, а не наши червончики, — он непонимающе посмотрел на меня, затем уточнил: — Я не работаю с деньгами на крови. У меня есть свои принципы.

— На них нет крови, — затем, вспомнив о серебре Клеща, добавил: — Почти. Это честные деньги. Часть получена в Китайской слободе, — я указал на золотые пластины. — А это от Петра Ефимовича. Очень он не захотел ратоборствовать со мной на ристалище, проверяя, кто лучше клинком владеет. Вот и вернул назад выплаченные в счет долга деньги, да еще добавив от себя. — Я указал на пластины. — Ну а это уже ваше, — я указал на червонцы, лежащие с краю. — А серебро наше с отцом: старый друг долг отдал, узнав о нужде. Все легко проверить. Но никаких преступлений за этим нет. И светить этими деньгами в банке мне не с руки, сами понимаете. Да и в дороге всякое может быть.

Обдумав услышанное, еще раз посмотрев на меня и, видимо, решившись, старик полез в стол, открыл огромную канцелярскую книгу, а затем, придвинув к себе деньги, вздохнул и принялся считать.

— Учти, Вань. Возьмешь деньги раньше месяца — заплатишь комиссию, три процента от суммы. Дашь им полежать больше трех месяцев — я уже тебе буду платить процент.

— Хорошо, — кивнул я, соглашаясь.

Сомневаюсь, что мне деньги на учебе так сильно понадобятся, зато мечта купить себе «Стрельца» или какого-нибудь меха посерьезнее казалось ближе. Нужно присмотреться и все хорошо обдумать.

— Итого пять тысяч двести сорок рублей золотом, — закончив подсчет, старик выразительно посмотрел на меня. — Молодой человек, для того, у кого пару дней назад и лишней трешки не было, вы поразительно быстро умеете делать деньги, а также платить долги. Прямо зависть берет, глядя на ваши успехи.

— Спасибо, — кивнул я.

Вышел я из дома через час. Тетя Рима все-таки успела меня накормить фаршированной рыбой, и, уважая ее старания, пришлось все съесть, благо что желудок, несмотря на съеденное вчера и сегодня, оказался вполне себе на это способен.