Бастард Александра 3 (СИ) - Емельянов Дмитрий Анатолиевич "D.Dominus" - Страница 3

В сотый раз меряю шагами пространство от стены до стены, с тоской поглядывая вокруг. В этом храме нет ничего, кроме возвышения жертвенного алтаря и монументальных каменных колонн из щербатого серо-бурого гранита. Даже сесть некуда, не говоря уж о том, чтобы лечь. Несмотря на усталость, у меня всё же хватает ума не ложиться на холодный камень пола. От такого отдыха запросто можно застудить почки или ещё что похуже, а болеть тут нельзя. Лечить-то некому!

Шагая из угла в угол, пытаюсь занять себя размышлениями.

«Ну, вот выйду я с рассветом к народу, — начинаю представлять завтрашнее утро, — и объявлю: „Этой ночью мой Великий отец сказал мне: как не может жить разрубленный пополам человек, так и единожды созданное царство не будет процветать, разделенное на части!“»

Тут я неожиданно задумываюсь, и впервые у меня появляются сомнения.

«И что я этим добьюсь? Допустим, я разобью армию Антигона, тем более что союзнички поддержали его больше на словах, а в Халмане, как докладывает разведка, пока собрано не больше сорока тысяч».

Развернувшись у стены и задумавшись, шагаю в обратную сторону.

«У меня всё равно останется два фронта: один на Балканах, другой в Египте, и начинать военную кампанию против любого из них без полного господства на море — глупость, ведущая к поражению. Значит, сначала надо будет построить флот. Сколько времени это займет?»

Остановившись, начинаю подсчитывать. В голове сразу же начинают всплывать исторические факты.

«Афиняне построили двести триер за год, римляне — чуть ли не тысячу за пару лет…»

Эти данные вызывают у меня большие сомнения. Трудно поверить, что без нормального инструмента, с литыми бронзовыми пилами, можно сотворить такое.

«Вон, одна петровская „Предестинация“ строилась два года, — тут же нахожу в памяти другие цифры, — а „Полтава“ так целых три. А ведь это уже начало восемнадцатого века, инструмент совсем другой, не бог весть что, конечно, но хотя бы железный и кованый!»

Я прекрасно помню, что размеры античной пентеры вполне сопоставимы с размерами этих двух кораблей, и это еще больше запутывает меня.

«Надо было раньше поинтересоваться местным кораблестроением, — с сожалением пеняю самому себе, — тоже мне капитан!»

Тут я согласен с самим собой, надо было проверить, насколько правдивы те данные, что хранятся в моей памяти, да и вообще посмотреть своими глазами на эти триеры и пентеры.

«Блин, вот же я оплошал-то! — неожиданно проникаюсь искренним сожалением. — Ведь никогда же не верил во все эти бредни с тремя и пятью рядами весел, а как представилась возможность посмотреть своими глазами, так даже не вспомнил!»

Сейчас, прожив уже больше восьми лет в этом времени, я понимаю, что никаких огромных кораблей, подобных тем, что рисуют в учебниках истории, построить тут невозможно, а значит, и приведённые древними историками цифры — полный вымысел.

Оставив эти ненужные сейчас размышления, я вдруг осознаю, что не продумал всё до конца.

«Отказ от соглашения, — неожиданно для себя проникаюсь пониманием, — не принесет мне успеха! Разгромив Антигона, я вынужден буду заняться флотом, тем самым дам противникам время на подготовку и поиск новых союзников. — Тут я вспоминаю про восточные провинции, и с досады не сдерживаю ругательства. — Чёрт! Пока я буду копаться в Малой Азии и готовиться к войне на море, у меня за спиной Чандрагупта оттяпает Гандару и прочие верхние сатрапии. Я же ничего не смогу ему противопоставить, поскольку буду связан по рукам и ногам грядущей войной на Балканах и в Египте».

Конечно, можно будет проделать тот же финт, что и Селевк в той Истории, что я знал, — продать Чандрагупте земли, которые не в состоянии удержать, и полностью сосредоточиться на конфликте с диадохами.

«Можно, — тяжело вздохнув, вновь делаю шаг, — но тогда на мечте о Великом царстве от Индии до Адриатики тоже можно будет поставить крест!»

Сатрапия Сирия, конец ноября 315 года до н.э.

Смотрю, как не снижая скорости, гонец промчался по лагерю и буквально слетел с седла прямо перед выставленными копьями охраны.

— Мой царь! — тяжело дыша, он вскинул на меня осунувшееся и посеревшее от пыли лицо. — Гиппарх Полисфен послал меня…!

Запнувшись, он просто сорвал с пояса тубус и протянул его в мою сторону. Арета тут же сорвалась с места и, буквально выхватив донесение у гонца, передала его мне.

Быстро вытаскиваю лист толстой, щербатой бумаги и, развернув, читаю:

«Великий царь, мои передовые дозоры вышли к городу Халман. Лагерь Антигона до сих пор стоит к югу от города, на правом берегу реки Кувайк. Какой-либо подготовки к движению не замечено. Как ты и приказывал, я встал лагерем в десяти парасангах к востоку, у западного берега Евфрата».

Сворачиваю свиток, одновременно думая о своем.

«Значит, Антигон еще в неведении, это хорошо!»

Дело в том, что парфянская гиппархия Полисфена пошла на сближение с армией Антигона самой прямой и очевидной дорогой: вверх по течению Евфрата прямо на Халман (Алеппо), тогда как вся остальная армия, во главе со мной, двинулась в обход — сначала на оазис Эс-Сухне, затем на Тадмор (Пальмира) и Эмесу (Хомс).

По моим подсчетам, армия прошла форсированным маршем не менее четырехсот километров и вышла к городу Эмеса, что лежит на двадцать-двадцать пять парасангов (примерно 150 км) южнее Халмана и лагеря Антигона. Этот маневр дался непросто, но любой человек, даже не сведущий в военном деле, только взглянув на карту, с полной уверенностью скажет, что этим маневром я отрезал Антигону всякую возможность отойти на юг, на соединение с армией Птолемея.

Тут, правда, лучше вернуться к началу — к той ночи в храме города Аузара, где у меня родилось новое видение будущих событий. Тогда, в полной темноте южной ночи, я вдруг осознал, что, готовя мне ловушку, мои противники слегка лопухнулись, и договор с братом для меня не западня, а спасение.

Уже с рассветом, выйдя к ожидавшим меня послам, я увидел, что на площади у храма собралось столько народу, что реально яблоку некуда упасть. Там жались в несусветной давке не только любопытные горожане, но и добрая часть моих воинов. Все, кто оказался свободным на тот момент, постарались попасть на площадь, дабы услышать, что сказал Великий Александр своим сыновьям. С затаенным дыханием толпа ждала моего слова, и в полной тишине я обратился к стоящим у ступеней храма послам.

— Передайте брату моему Александру, — начал я громко, чтобы меня слышала вся площадь, — что наш Великий отец одобрил раздел.

На этой фразе я прервался, потому что общий изумленный выдох прокатился над площадью. Никто не ждал от меня такого ответа; большинство, и сами послы в том числе, были уверены, что я откажусь от раздела, а обращение к духу великого Александра — лишь уловка для благовидного предлога.

Да уж, удивил я тогда всех, но следующая фраза удивила еще больше.

— Мой Великий отец одобрил раздел царства, — продолжил я раскатистым басом, — но указал мне, что советники Александра неверно определили границы наших владений. Передайте моему единокровному брату Александру, что отец наш разделил царство не рекой Евфрат, а Геллеспонтом, Пропонтидой и Боспором Фракийским. Все, что к западу от Срединного моря, отец отдает Александру, а все, что к востоку, — мне!

Честно скажу, в тот момент больше всего меня порадовали лица моих «добрых гостей». За исключением Агафокла, который, по-видимому, ничего не понял, все остальные излучали напряженную озабоченность. Было видно, что они сходу уловили скрытую в моих словах угрозу. Ведь предложенный мною раздел бил в первую очередь по самому существованию союза диадохов. Не надо было блистать особенным умом, чтобы понять, что даже озвучка такого раздела грозит союзу диадохов расколом.

По сути, я предлагал Кассандру и Лисимаху, владения которых — в Европе, спокойно жить под необременительным скипетром малолетнего Александра и не вмешиваться в дела Азии, тогда как Антигон и Птолемей отходили к моей юрисдикции со всеми вытекающими. Мое предложение сходу зарождало у первых двух крамольную мысль — а не послать союзников куда подальше. Пусть Птолемей с Антигоном сами разбираются со своими проблемами. У них свой царь, а у нас свой, и дороги у нас с ними разные! Пусть сами думают: воевать им или преклонить колени.