Вольный Албазин - Слободчиков Олег Васильевич - Страница 11

Зароптали и другие, битые кнутами и батогами, обираемые и незаконно принуждаемые.

– Молитесь! Господь вразумит! – Отмахнулся от их вопросов Ермоген. Он хотел уединиться в своей молитве перед образами, но ему напомнили:

– Петров день, батюшка! Нам без Пётры ни рыбы, ни мяса, ни рухляди не добыть. Ты уж почитай, что пристало в этот день…

Ермоген окинул спутников страдальческим взглядом и с притаённым вздохом стал читать молитвы святым апостолам Петру, Иакову, Иоанну, некогда в продолжение ночи рыбачившим и ничего не поймавшим. Но ещё раз забросили сеть по слову Спасителя и поймали столько рыбы, что сеть порвалась. В лицах страстно молившихся спутников Ермоген увидел то, чего не заметил при покаянии: надежду и веру.

Беглецы засуетились, стали собирать плату крадеными деньгами и соболями. Ермоген от них брезгливо отказался.

– Ты-то как тут оказалась? – кинулся к Насте есаул, не сводя с неё восхищённого взгляда.

– Бежала от мужа, воеводского прислужника, – смущённо отвечала она, опуская ласковые глаза.

– А я от жены! – глуповато хохотнул Мишка и приосанился: – Первый раз увидел тебя ещё на ярмарке, аж обомлел: бывает же такая… Может, вместе побежим счастья искать? Вдруг найдём? А что, я за такой красавицей хоть на край света, хоть к чёрту на кулички.

Настя зарозовела, засмущалась, уже этим подавая надежду казаку. Тот протянул было руку, чтобы дотронуться до её плеча, но её откинул возмущённый Гришка Аксамитов:

– Не хапай, моя!

Статный есаул с высоты своего роста окинул юнца насмешливым взглядом, не снизошёл до разговора с ним и опять перевёл глаза на женщину. Она потупилась с блеснувшими слезинками и отошла в сторону. А Мишке попали на глаза сухановские мальчишки. Он часто замигал и удивлённо пробормотал:

– Двоится с перепою или что?

– Нас двое, мы – братья! – привычно стали оправдываться Пашка с Федькой.

Есаул не обошёл стороной и монастырского вкладчика:

– А ты, старый, какого ляда за нами увязался?

– Господь надоумил! – жалобно пролепетал Софон и перекрестился.

– Ладно, до Олёкмы отсидишься на дощанике, а там, дальше, сдохнешь ведь в бечеве. Кто тебя на себе потянет?

– Ну и ладно! Закопаете где-нибудь мя, грешного. А я помолюсь за вас перед Господом.

Мишка строго рыкнул, не зная, как поступить со стариком, но вынужден был смириться: не бросать же его за борт! Снова стал разговаривать с Настей.

– На кой тебе юный недопёсок? Иди со мной. Не брошу, прокормлю.

– Он ласковый, – печальными глазами глядя на есаула, оправдалась Настя. – Обижать не будет. А ты большой и сильный, станешь бить, как муж.

– Сроду баб и девок не бил, – удивился Мишка, не сводя пристальных глаз с женщины. – Разве иногда ругал, и то нечасто.

– Чего пристал? – со слезой в голосе возмутился Гришка. – Я тоже получил пай с добычи, как-нибудь прокормлю.

– У тебя хоть одежонка-то к зиме есть, или всё на тебе? – не обращая внимания на юнца, продолжал расспрашивать есаул.

– Всё на себе! – тихо ответила Настя, опуская глаза на свои чирки, богато украшенные бисером. – Были рысья шубейка, овчинное одеяло, суконная понева, так вы же всё забрали.

– А ты что молчал, жених? – Есаул строго спросил Гришку, лопотавшего что-то о справедливости.

– А кто меня спрашивал? – слезливо воскликнул юнец.

Мишка спустился под палубу, с кем-то там громко переругался, поднялся с одеялом и женской шубкой в руках.

– Спасибо, Мишенька! – расплакалась Настя. – Дай бог тебе крепкое здоровье и жену ласковую.

– Не надо мне никого, кроме тебя! – Есаул метнул на Гришку разъярённый взгляд. – Чтобы ичиги и бахилы справил, в таких чирках далеко не уйти, – указал глазами на Настины ноги.

Он понимал, что Гришке просто повезло: то ли Бог наградил, то ли бес попутал. Настя, брошенная мужем, прилепилась к первому попавшемуся мужчине, без которого бежать в Дауры невозможно. Одинокую и венчанную женщину, бежавшую от мужа в чём была, заклевали бы замужние бабы, а мужики из-за неё передрались.

На Никольском лугу было уже несколько прокосов, душисто пахло свежим, подсыхавшим сеном. По случаю Петровок поп Фома и его пристав отдыхали. С недоумением разглядывая знакомых людей, они вышли на берег к приткнувшемуся дощанику. Поп выпучил глаза и разинул рот, увидев свою жену. Федька с братьями соскочили на сушу, сняли сестру с борта и поставили перед мужем. Заливаясь слезами, она упала перед ним на колени. Ничего не понимающий поп завертел головой с редкой бородой с растрёпанными волосами до плеч.

– И тебя и попадью опозорил «бывший», – размашисто перекрестился Федька. – Но мы отмстили.

– Как? – испуганно переломился в пояснице Фома.

– Утопили насильника! – молодецки подбочениваясь, объявил Федька.

В прищуре глаз Фомы блеснули плутоватые искорки, будто первой была мысль, какую выгоду можно получить от известия и какие беды могут последовать. Это не укрылось от братьев, готовившихся утешать попа и защищать сестру. Они смутились, оставили супругов наедине, помогли матери спуститься на берег. Поп поднял жену с колен, она с рыданиями повисла у него на шее, он же, торопливо о чём-то соображая, зыркал по сторонам, будто обнимал не женщину, а бревно.

Между тем её братья сходили на заимку, по-хозяйски забрали там косы и котёл. Поповский пристав стоял в стороне и покорно молчал, не зная, что ему делать. Следом за атаманскими сыновьями прошмыгнул в избушку Кондрашка Суханов, выскочил из неё, торопливо озираясь, засеменил к дощанику со свёртком под мышкой. В это время атаман Никифор убеждал зятя идти в Дауры. Поп слушал тестя рассеянно в пол-уха и молча мотал головой, затем отстранился от жены, вытиравшей слёзы, и решительно, в голос, отказался бежать со всей семьёй. Его тёща всё поняла, перекрестила дочь, благословляя на дальнейшую жизнь:

– Жена за мужем, как нитка за иголкой! – сказала со слезами и закрыла лицо руками.

Никифор не позволил сыновьям ругать попа, хотя те уже чертыхались, кидая на него разъяренные взгляды. Они оторвали мать от дочери, хотели увести на судно, но она вдруг воспротивилась:

– Коли дочь-попадья остаётся, и я останусь! Не одна, не пропаду!

Никифор её решению удивился: никогда прежде она не противилась мужу, но спорить и упрекать не стал, равнодушно пожал плечами:

– Ну и ладно! Устроюсь на новом месте приеду, заберу.

Наконец, он обратил внимание на пристава, стоявшего в стороне. Пристав был из бедных казаков, тянувших служебную лямку по принуждению. Посоветовавшись со своими людьми, атаман решил заплатить ему за взятое на заимке добро, дав из общей части добытого на грабеже кумган медный лужёный и три медных братины.

Беглецы стали отталкивать дощаник от берега, на суше остались пристав да попадья с матерью и попом. Ермоген пристально разглядывал Фому с борта. Никифор, оправдываясь, обронил:

– Торгаш в рясе!

– Кто-то же рукоположил?! – неприязненно пробормотал Ермоген в бороду.

Никифор не расслышал сказанного, переспросил, но черный поп повторять не стал.

Едва дощаник скрылся за поворотом реки, поп Фома окликнул пристава:

– Надо возвращаться! – заметал торопливые взгляды на жену и тёщу. – На Киренге безвластие, дом могут пограбить…

– Наверное, уже пограбили, – безвольно махнул рукой пристав. – И баб не бросишь?! – то ли спросил, то ли подсказал попу, что вдвоём они могли бы добраться до погоста быстрей.

В это время Кондрашка Суханов на корме, под бортом дощаника примерял поповскую однорядку на себя и стоптанные до дыр чирки – на сыновей, одну пару на двоих.

– Разживёмся еще! – беззаботно подбадривал мальчишек.

Беглецы ненадолго приткнулись к берегу против заимки пашенного Мартына Пахорука. Крестьянин жил крепко, на прелестные речи беглецов бросить хозяйство, идти в Дауры, посмеялся.

– Знаю, у тебя две пищали! – крикнул с борта атаман. – Отдай добром?!

Мартын ухмыльнулся: