Тирания бабочки - Шетцинг Франк - Страница 7

Коули, ранний пенсионер индейского происхождения, смотритель маленького кладбища позади церкви, где похоронена народная певица Кейт Вульф, что превратило Гудиер-Бар в аттракцион после того, как Эммилу Харрис записала ее песни.

– Билли Боб не убивает кошек, – говорит Лютер.

– А Инес говорит, что да.

– Как она до этого додумалась?

– Потому что Билли Боб всем рассказывал, а теперь дает задний ход, что он, мол, хотел позлить Инес, но Такер сейчас там и говорит, что Билли Боб запутался в противоречиях…

– А где остальные?

– Пит в Аллегани, там бесхозная машина, а потом поедет в кемпинг на перевале Крик, где вроде бы кража со взломом – или нет. Трой, должно быть, на пути в Сэттли, там в Кеш Сторе кто-то учинил дебош, кто-то нездешний, и докучает людям. Он, может, просто пьяный, но уходить не хочет…

Пьяный в восемь тридцать утра. Каких только не бывает причудливых привычек завтракать.

– А Робби?

– Горящий мусорный контейнер.

– Что-что? За это отвечает Кальфайр, пожарная охрана.

– Да, верно, Лютер, они тоже там. А Робби уже на пути в Сьерравиль, там произошло что-то странное, хотя «странное», может быть, не совсем точное слово, по крайней мере, был сигнал, с этим не шутят, а звонивший сказал, что вышел только что из закусочной, и тут к нему медленно подкатили трое и наорали на него.

Лютер проглотил следующий наводящий вопрос, упражняясь в душевном равновесии.

– И ты еще за это ответишь, – нагло добавила Кимми.

– Это ты мне?

– Нет, это они так кричали ему! – Она хихикала. – Ах ты, боже мой, ты думаешь, мне – ну, в смысле, ему – это пустяк? Он теперь боится выйти. Этих людей он совсем не знает и говорит…

– Ну хватит. Где Джейми?

– Наверное, в Бассетте.

– Наверное?

– Кейт Бьюхенен звонила и просила нас посмотреть на главный вентиль водопровода. Она на пару дней уехала к своей сестре в Пламас и говорит, что, кажется, забыла его закрутить.

До Бассетта отсюда нет и четырех миль.

– Хорошо, скажи Джейми, пусть свернет шею этому крану и моментально подъезжает сюда.

– Да я бы сказала, – заверяет Кимми так плаксиво, будто слышишь писк педальной электрогитары. – Но я не могу с ним связаться. Ты же знаешь, его рация…

Сломалась, верно. Уж три недели как.

– Все ясно. Кимми, будь так любезна и найди хоть кого-нибудь из них, да? Все равно кого. И спроси, где коллега из дорожного патруля – как бишь его…

Рут поднимается по дорожке, мобильник в правой руке. Походка какая-то крадущаяся. Все в ней кажется закаленным в огне.

– Я проверила номера.

– И?

– Машина числится за этой лавочкой в Пало-Альто… «Нордвиск Инкорпорейтед».

– А, гигант хайтека. – Лютер поднял брови. – Ты смотри-ка. Значит, служебная машина.

– Вроде бы да.

– Окей. Кимми? Вот что еще. Организуй мне встречу с Фиббсом, по возможности через час у меня в кабинете. Мне надо знать все о фирме в Пало-Альто «Нордвиск Инкорпорейтед»…

– «Норд…» – повторяет Кимми, записывая, и смолкает.

– «…виск», – подключается Рут.

– «…виск», – повторяет Лютер. – Кроме того, пусть разузнает, что вчера вечером и ночью происходило в наших местах. Ну, ты понимаешь: вечеринки, пьянки, драки, кто что слышал или видел, как обычно. Ах да, Карл на месте?

– «…виск», – повторяет Кимми. – Э, кто?

– Шериф, Кимми.

– Нет, мне жаль, Лютер.

– А ты не знаешь случайно, где он?

– Как же, знаю. У врача.

Лютер закончил разговор и посмотрел на Рут.

– Служебный автомобиль группы «Нордвиск» в Сьерре?

– А чем они, собственно, занимаются?

– Айтишники. – Он подумал. – Изрядного калибра. Недавно на «Эн-би-си» была передача, что-то о ранних формах интеллекта…

– Серьезно? Они что-то передали через Кимми?

Он попытался освежить свои воспоминания. Он тогда переключался с канала на канал, пока глаза не начали слипаться. Нет, не ранние формы интеллекта. Ранние формы искусственного интеллекта.

Они шли назад к внедорожнику, и взгляд Лютера обшаривал каждый камень и каждую хвоинку. Уже на повороте к лесной дороге, где земля была сильнее открыта дождю, ему бросились в глаза отпечатки шин, которые мог оставить автомобиль погибшей. Примечательно в этом было то, что они вели на дорогу и, кажется, обратно с дороги на шоссе. Что плохо согласовалось с тем обстоятельством, что машина врезалась в дугласию.

– Что-то многовато следов от шин, – сказала Рут.

– Вот и я о том же подумал, – сказал Лютер.

– Здесь были две машины, и это кроме нашей скорой помощи. Две с одинаковым профилем шин. Ставлю на то, что второй автомобиль принадлежит мистеру с сорок восьмым размером обуви. – Она показала в сторону каньона. – Если мы здесь все осмотрим под лупой, мы обнаружим следы этого парня, которые ведут снова вверх, спорим? После того как она сорвалась, он пустился в обратный путь.

– Ты имеешь в виду, после того как он согнал ее к склону.

– Но-но. – Рут шутливо подняла брови. – Такого рода допущения без сокровенного знания состава преступления? Это безответственно, Лютер, в высшей степени небрежно. А где, кстати, Такер?

– Расследует одно убийство.

– Как, еще одно? – Рут уставилась на него.

– Печальная история. – Лютер кивнул. – Труп, по всей вероятности, зарыт в саду Билли Боба Коули. Такер сейчас как раз берет его в оборот. – Он надвинул шляпу поглубже на лоб и пошел назад к убитой.

Доктор Марианна Хазерли больше двадцати лет проработала судебным патологоанатомом в ФБР, пока не осознала свои корни и не вернулась в места своего детства.

Не то чтобы эта ранняя фаза ее жизни была отмечена особой радостью; равно как и время в Вашингтоне не погружало ее в воспоминания; и ее решение уж точно не оправдывалось тоской, обусловленной семейными делами. Согласно представлениям Марианны, семья есть нечто такое, что вдохновило практически всех именитых литераторов на трагедии, в которых ход порочности, обусловленной генетически, с гнетущей регулярностью приводит к ужасному концу. Себя саму она из этого презрения тоже не исключала. Честности ради, гласило ее кредо, следует еще в юные годы держаться подальше от представления, что ты лучше своих родичей, а генеалогия Хазерли действительно не включала в себя ничего такого, что хотелось бы переплести в кожу и держать на ночном столике. Насколько Марианна могла проследить линию своего происхождения, она видела лишь кучу жалких негодников, которые передавали друг другу одну и ту же наследственную спираль, как же она могла быть лучше остальных? В этом ничего не меняло и то обстоятельство, что она единственная из своего сброда получила высшее образование. Имея перед глазами всех неудачливых золотоискателей, инцестуозных куроводов и изолгавшихся баптистских проповедников, которые колотили ее все детство, она хотя бы получала повод для самомнения, но на дне всех усилий все равно проглядывал характер. А он, насколько Марианна понимала свою личность, был дурной, потому что не мог быть другим в силу наследственных причин.

Поэтому предсказания, что никогда не выйдет замуж, она принимала со словами «кому нужна такая сволочь» и черпала из своей недостаточности свободу встречать всякого как открытый нож. И когда ее отец, полный, как бочка, восемь лет назад отправился на рыбалку, а двенадцатикилограммовый карп, попавшийся ему на крючок, оказался сильнее рыбака, родительский дом в Гудиер-Баре стал свободен. Поскольку больше никто на него не претендовал, Марианна нашла двадцать лет в ФБР достаточными, а Сьерру как вполне бедную социальными вызовами, чтобы не каждый день стыдиться того, что она до них не доросла. Она открыла скромную частную практику общей медицины, в шутку назвав ее институтом, и с тех пор помогала конторе шерифа как специалист судебной медицины, и если ей там кто и нравился, то лишь один Лютер Опоку. Только ради него она еще готова была докторствовать над трупами. В чем она, конечно, никогда бы не призналась, только рассказала своей лучшей и предположительно единственной подруге, но Лютер это тоже знал.