Темные тропы - Шэн Джули - Страница 5

Стиснув зубы, Дохён прищуривается, пытаясь уловить любой намёк на движение или чьё-то присутствие. Но ничего не меняется.

– Смотри лучше, – произносит отец уже более серьёзно. И тут же, обернувшись вполоборота, он почти незаметным движением извлекает из ножен кымганчжо. С клинка срывается капля росы, отразившая солнечный свет. – Если полагаешься только на зрение, можешь не успеть увернуться.

В следующий миг отец молниеносно шагает вперёд и наносит удар куда-то в пустоту за своей спиной. Раздаётся короткий свист, и лезвие, кажется, пронзает воздух. От этого движения возникает тень, закружившаяся клубящимся облаком. Это облако принимает очертания человека и сжимается, сжимается, сжимается…

– Тхэджагви[15], – тихо говорит отец, не убирая кымганчжо. – Дух-предсказатель. Его по ошибке могли призвать, когда в храме проводили обряд чтения пророчеств. Или он явился самостоятельно, почуяв лёгкую добычу.

Дохён, оцепенев от ужаса, смотрит на полупрозрачный дух маленькой девочки. Он знает о тхэджагви из отцовских рассказов: эти духи редко нападают на людей напрямую, но способны открывать двери в иные миры. Они сулят безумие или наделяют пророческим даром – всё зависит от того, как к ним отнестись. Но знать и видеть это существо перед собой – разные вещи. Отец держит кымганчжо наготове, и Дохён слышит слабую вибрацию от его лезвия, будто меч чувствует тхэджагви.

Внезапно дух произносит голосом, который звучит сразу отовсюду:

– Этот мальчик будет сломлен, но восстанет.

Тхэджагви смотрит своим безглазым взором на отца и добавляет:

– Ты не сможешь уберечь его от той судьбы, что выпала на его долю.

– Ошибаешься, – ровно отвечает отец, не моргнув. – Он выстоит.

На последнем слове тхэджагви поворачивается к Дохёну. Прозрачная маленькая рука указывает на него, и Дохёну на миг кажется, будто дух пытается забраться к нему в душу, разыскивая самые потаённые страхи.

– Ом Мани Падме Хум![16] – произносит отец уверенно и чётко, замахнувшись кымганчжо, и тень, разрубленная пополам, проходит сквозь Дохёна и исчезает, как рябь на воде.

Отец, опустив меч, сжимает плечо Дохёна и спрашивает:

– Не испугался?

– Нет, – врёт Дохён.

– Хорошо. – Отец вздыхает и, посмотрев на пагоду Будды, вновь переводит взгляд на сына. – Но страх – не слабость. Запомни, что сказал этот дух. И знай: ты можешь пойти иным путём, чем он предрекает.

Однако Дохён чувствует, что отец просто пытается его подбодрить. Уж он-то хорошо знает, насколько опасна стезя охотников. В солнечном свете лицо отца бесстрастно, но Дохён уверен: что-то гнетёт его. Видимо, он тоже не рад встрече с тхэджагви и его словам.

Так состоялся первый серьёзный урок Дохёна в мире охоты за духами. Он хорошо запомнил храм Чогеса, силуэт тхэджагви и то, что духов можно встретить не только ночью. А ещё лучше в память врезались пророческие слова: «Этот мальчик будет сломлен, но восстанет». Дохён не знал, что имел в виду дух и почему отец так решительно заявил обратное. Но тогда сквозь подростковую самоуверенность пробрался холодок сомнения: быть может, когда-нибудь ему придётся столкнуться с серьёзными испытаниями. Будет ли он готов к ним?

Сейчас, сидя в полумраке своей комнаты, Дохён перелистывал хрупкие страницы записей отца. Свет торшера, стоящего у матраса, на котором сидел Дохён, падал на пожелтевшую бумагу, высвечивая потускневшие чернила. Рядом лежали две большие тетради – дневники отца, а также несколько свитков, испещрённых хангылем[17] и ханчой[18]. И всё же та короткая встреча с тхэджагви много раз всплывала у Дохёна перед глазами, напоминая о том, насколько тонка грань между миром людей и миром духов.

Он откинулся на стену, задрав голову и сжав переносицу: глаза болели от напряжения и недосыпа. Дохён листал страницу за страницей и пытался найти хоть какую-то связь с недавними событиями. Не понимать, что происходит, – сущая пытка для него. Ещё и у Хары проявилась связь с духами… Этого только не хватало.

На одной из страниц отцовского дневника Дохён наткнулся на странную запись, выведенную аккуратными иероглифами:

«Унмёнэ Пакви. Колесо Судьбы…» – тихо повторил Дохён, смотря в потолок и водя пальцами по блёклым иероглифам. Он уже встречал это понятие в фольклорных книгах, которые отец хранил в своей библиотеке, но никогда не придавал ему особого значения. Казалось, это один из множества мифических символов, как Древо мира или Узел жизни. Но теперь, после столкновения с мульгвишин и странных фраз Хары про «слышала голос», оно вдруг обрело иной смысл.

Дохён не сказал Харе, чтобы не волновать её ещё сильнее, но сегодня ему почудилось, что на стене, возле места, где исчезла мульгвишин, проступил круг со спицами внутри. И теперь, увидев эскиз в дневнике отца, Дохён понял: нет, не почудилось. Отец зарисовал что-то похожее на зловещий обод, вокруг которого шли символы. Сплетение линий на полях страницы напоминало одновременно и руны, и ханчу. Вдобавок что-то подобное он увидел на обрывке свитка, где были изложены выдержки из шаманских текстов.

– Если печать нарушится, появится тот, кто сможет соединить два мира, – произнёс Дохён вслух, осмысляя.

О какой печати речь? Кто явится? И самое главное – это может быть как-то связано с Харой?

Надо было искать ответы. Но где? Отец пропал, оставив после себя лишь хаотичные записи и массу вопросов. Была, конечно, мудан Сонджу, с которой работал отец, но Дохён ей категорически не доверял.

Он посидел ещё какое-то время, смотря на рисунок, и вздохнул. Кажется, выбора не оставалось: требовался человек, сведущий в шаманских обрядах больше него и умеющий работать с печатями, рунами, духами. Увы, никаких официальных толкований о «Колесе Судьбы» найти в книгах по истории или религии не получалось – все отсылки вели к фольклору и суевериям.

Скрипнув зубами, Дохён принял решение встретиться с Сонджу. В конце концов, отец тоже прибегал к её помощи, хоть и осторожно. Если кто и сможет прояснить что-то, так это она.

В сумерках улицы Сеула превращались в океан огней: клубы, бары, кафе и уличные забегаловки – всё горело неоновыми вывесками и привлекало посетителей, как мотыльков. Район Пукчон славился своими переулками, где ханоки соседствовали с современными многоэтажками. Среди этих извилистых улиц затерялся старый чайный дом. Говорили, что раньше это была усадьба древнего рода, а теперь здесь угощали гостей ароматными настоями и сладким рисовым печеньем.

Дохён зашёл внутрь и уловил запах имбиря и жасмина, смешанный с лёгкой горчинкой трав. В помещении царил полумрак, а вдоль стен шёл ряд столиков с подушками на полу вместо стульев. Почти все посетители уже ушли, так как время близилось к закрытию, и лишь у окна сидела девушка в чёрном ханбоке, расшитом золотыми узорами. Это и была Сонджу.

Она не была старухой, какими показывали в кино стереотипных мудан; напротив, она выглядела молодо, хоть и была, кажется, немного старше Дохёна. Но в глазах Сонджу читался такой опыт, что Дохён невольно напрягался каждый раз, когда она смотрела на него. Внимательно, испытующе. Так было с самой юности. Наверное, ещё и по этой причине он с подозрением относился к Сонджу, ведь уже тогда отец общался с ней на равных. А с ним – нет.

Сонджу сидела прямо, с горделивой осанкой, и, встретив его взгляд, улыбнулась одними уголками губ.

– Я ждала тебя, – проговорила она, когда Дохён сел напротив за низкий стол. Её голос звучал негромко и без лишней проникновенности, но в нём ощущались уверенность и сила.

– Не слишком ли самонадеянно? – усмехнулся Дохён, старательно сохраняя маску холодного безразличия. Он знал, что шаманам нельзя показывать свою слабость. – Ты ведь не могла знать точно, что я приду.