Оттепель (СИ) - Смирнов Роман - Страница 21

— Потери?

— Меньше, чем при лобовой переправе. Удары по основанию идут по слабым местам, не по сильным. Если разведка не ошибётся с расположением, три, четыре тысячи.

— А если ошибётся?

Рокоссовский чуть наклонил голову.

— Если ошибётся, мы бьём по сильному месту, думая, что оно слабое. Тогда потери, как у Ивана Степановича. Или хуже, потому что разделённые силы слабее сосредоточенных.

— Весь замысел держится на разведке.

— На разведке, — согласился Рокоссовский. — Но манёвр всегда риск. Без риска только лобовой удар. А лобовой удар это арифметика, и в арифметике у немцев пока преимущество: у них лучше оптика, лучше связь, лучше взаимодействие артиллерии с пехотой. Бить их нужно не арифметикой, а геометрией.

Конев, сидя, чуть повернул голову. Не обиделся, задумался. Арифметика и геометрия. Он это запомнит.

— Садитесь, — сказал Сталин. — Михаил Петрович.

Кирпонос встал. К карте не подошёл. Стоял перед столом, руки по швам, и Сталин, глядя на него, подумал, что если бы Кирпонос родился деревом, он был бы сосной: прямой, крепкий, без единого кривого сучка и без единой живой ветки ниже середины ствола.

— Мой участок, Днепр от Кременчуга до Днепропетровска. Четыре армии на восточном берегу. Противник, группа Клейста, закрепился на западном. Укрепления серьёзные, но не такие глубокие, как на рубеже Гальдера: Клейст отступал быстрее и копал меньше.

— Ваш план, Михаил Петрович?

— Жду ваших указаний, товарищ Сталин.

Тишина. Конев и Рокоссовский не шевельнулись, но Сталин почувствовал, как что-то изменилось в воздухе кабинета, как меняется воздух, когда одно слово падает не туда, куда должно было упасть.

— Я спрашиваю ваш план, — повторил Сталин. — Не мои указания. Ваш.

Кирпонос моргнул. Один раз, быстро.

— У меня есть два варианта, товарищ Сталин. Первый, переправа у Кременчуга, по плану Генштаба. Второй, демонстрация у Кременчуга и основной удар южнее, у Днепропетровска.

Сталин посмотрел на него внимательнее. Днепропетровск, не Запорожье. Кирпонос думал самостоятельно, но недостаточно далеко на юг. Или думал далеко, но не решился сказать.

— Почему Днепропетровск?

— Река там шире, но оборона слабее. Клейст сосредоточил основные силы у Кременчуга, как и Гальдер на севере, там, где ждёт удара. У Днепропетровска второй эшелон, тыловые части. Если ударить быстро, прорвём до подхода резервов.

— А ещё южнее? — спросил Сталин.

Кирпонос помедлил. Сталин видел, как мысль прошла по его лицу, быстрая, как тень облака по полю.

— Ещё южнее, Запорожье. Но там река очень широкая, острова, плотина. Операция сложнее на порядок. Без специальной подготовки рискованно.

— Понял, — сказал Сталин. — Садитесь.

Кирпонос сел. По лицу Сталина прочитать было нечего, и Кирпонос не знал, правильно ли ответил.

И Сталин в эту секунду думал не о докладе, а о человеке: Кирпонос выполнит любой план, какой ему дадут, и выполнит точно, и в этом была его сила, и в этом же был вопрос, на который у Сталина пока не было ответа, потому что на войне план всегда в какой-то момент кончается, а генерал остаётся.

Сталин отошёл от карты. Прошёлся по кабинету, медленно, три шага к окну, три обратно.

— Я выслушал, — сказал он. — Теперь скажу. Директива остаётся прежней: манёвр, не лоб. Это значит следующее.

Он повернулся к Коневу.

— Иван Степанович. Ваш план честный. Вы не прячете потери, не украшаете картину, и это хорошо. Но пять тысяч в первые сутки это дивизия. Целая дивизия, которой не будет на второй день. Ищите другой способ. Не обязательно вместо лобового, может быть, в дополнение: отвлекающий удар, ложная переправа, ночная операция, десант в тыл. Что угодно, что заставит немцев распылить огонь. Привезите мне два варианта, ваш нынешний и один нестандартный.

Конев кивнул. Лицо не изменилось, но Сталин видел, что он не обижен, а думает.

— Константин Константинович. В вашем варианте есть то, чего нет в двух других, и это мысль. Выступ, охват, окружение, всё это работа головой, не числом. Но вы сами сказали: если разведка ошибётся, будет катастрофа. Значит, разведка не должна ошибиться. Нужно знать расположение немцев не приблизительно, а точно. Каждый батальон, каждая батарея. Агентура, авиаразведка, перехват радио. К маю у вас должна быть карта немецких позиций, на которой я увижу каждый пулемёт.

— Слушаюсь.

— И ещё одно. Ваш план работает, если Гальдер не перебросит резерв к выступу до того, как вы замкнёте кольцо. Посчитайте время: сколько вам нужно на окружение и сколько ему на переброску. Если его время меньше вашего, план не работает. Если больше, работает. Геометрия без арифметики не бывает, Константин Константинович.

Рокоссовский чуть улыбнулся, едва заметно, уголком рта.

— Михаил Петрович.

Кирпонос выпрямился.

— Вы предложили два варианта, и это хорошо. Но когда я спросил «а ещё южнее», вы ответили «рискованно». Генерал, который командует полумиллионом человек, не имеет права говорить «рискованно» и останавливаться. Рискованно это начало разговора, а не конец. Доработайте южный вариант. Днепропетровск, Запорожье, посмотрите всё. Острова, плотина, ширина реки, всё это задачи, не приговоры. Решения есть, их нужно найти. К маю жду от вас полный анализ участка от Кременчуга до Запорожья.

— Слушаюсь, товарищ Сталин.

— Общее для всех. Не торопите меня с решением. Я не скажу сейчас, где и когда. Скажу, когда буду уверен. А буду уверен тогда, когда каждый из вас привезёт мне план, в котором учтено всё: лучший случай, худший и запасной вариант на случай, если первый не сработает. Война не прощает одного плана. Война прощает только два.

Он помолчал.

— И последнее. Вы первые советские генералы, которым предстоит атаковать подготовленную оборону умного противника. Не фанатика, не безумца, а профессионала. Гальдер знает своё дело. Клейст знает своё. Они будут готовы, и они не побегут. Это будет трудно. Труднее, чем всё, что было до сих пор. Готовьтесь к этому.

Конев, Рокоссовский, Кирпонос встали одновременно, по привычке, вбитой годами: когда командующий заканчивает, встаёшь.

— Вопросы?

— Разрешите, — сказал Рокоссовский. — Координация между фронтами. Если мы атакуем одновременно, Гальдер не может перебрасывать резервы. Если по очереди, может.

— Правильный вопрос. Василевский готовит общий план. Координация через Генштаб. Но инициатива ваша. Каждый знает свой участок лучше, чем Москва. Планируйте сами, координируйте через Василевского.

— Понял.

— Свободны. Доклады к маю.

Они вышли. Дверь закрылась.

Сталин вернулся за стол. Папка Василевского лежала на месте, раскрытая на карте южного фронта, и в правом верхнем углу, карандашом, мелким почерком, было написано: «А если не Кременчуг?» Он закрыл папку и убрал в левый ящик, к срочному. Три доклада придут к маю. Из трёх нужно будет собрать один, и этот один ляжет на стол приказом, и отменить его будет нельзя.

Он снял трубку телефона.

— Соедините с Василевским.

Василевский ответил через полминуты.

— Александр Михайлович. Кирпоносу направьте группу топографов для работы на участке от Днепропетровска до Запорожья. Негласно. Оформите как плановую геодезическую съёмку. Срок — три недели.

— Понял, товарищ Сталин.

Он положил трубку. Сел за стол. Придвинул к себе следующую папку.

Шестнадцатого апреля, в одиннадцать часов утра, Молотов вошёл в кабинет на втором этаже главного корпуса Кремля без стука и положил на стол перед Сталиным три листа машинописного текста, скреплённых сверху чёрной канцелярской скрепкой, и Сталин, сидевший в эту минуту над недельной сводкой по железнодорожным перевозкам, поднял голову, увидел Молотова, увидел листы, и понял, что прибыл документ, которого они с Молотовым ждали с конца марта, с того дня, когда советский военный атташе в Стокгольме Никитин передал шифровкой первое короткое сообщение: «Запрос конфиденциальной встречи. Уровень — Гюнтер. Тема — гуманитарная». Гюнтером был Кристиан Гюнтер, министр иностранных дел Швеции, и сам факт того, что запрос пришёл за его подписью, означал, что речь идёт не о дипломатической рутине, а о посредничестве на государственном уровне, и что посредничество — единственное, чем Швеция могла быть полезна в эту весну, потому что прямого участия в войне Швеция избегала, нейтралитет хранила, и через стокгольмские каналы за последние полгода прошли две из трёх известных Сталину европейских разведсетей.