Оттепель (СИ) - Смирнов Роман - Страница 19

Черчилль этих голосов боялся. Не потому, что они были громкими — пока нет. Но потому, что они были разумными. Бек был не Гитлер — хотя бы потому, что не строил лагерей смерти и не грозил мировым господством. Он был офицер старой школы, консерватор, из тех, кто хочет сильную Германию, но знает ей цену. И с таким противником, как Черчилль понимал, торговаться легче, чем с фанатиком, а значит, искушение торговаться будет расти.

«Я хочу, чтобы Вы знали, — писал Черчилль, — что я не намерен вести переговоры с Берлином, ни тайно, ни явно, ни под каким предлогом. Война будет продолжаться до тех пор, пока германские войска не будут выведены со всех оккупированных территорий. Это — моя позиция, и я от неё не отступлю.»

Красиво. Твёрдо. Но Сталин прочитал и следующий абзац:

«Однако я не могу не обратить Ваше внимание на то, что моя позиция — не единственная в моём правительстве. Есть люди, которые считают иначе, и число их растёт. Война без Америки — тяжёлое бремя для Британии. В Африке Роммель стоит у Газалы и готовит новое наступление; Окинлек просит подкреплений, которых я не могу дать, не ослабив метрополию. В Атлантике подводные лодки Дёница за февраль потопили восемьдесят судов — больше, чем верфи спускают на воду, и каждый потерянный транспорт означает тысячу тонн груза, которые не дойдут ни до Ваших портов, ни до наших. Бомбардировочное командование бьёт по Руру каждую ночь, и каждую ночь не возвращается десяток экипажей, и газеты печатают списки, и вдовы стоят у почтовых ящиков. Мы несём это бремя, и будем нести. Но бремя подтачивает волю, и Бек это знает. Его стратегия — не военная. Она политическая. Он хочет расколоть нас не на поле боя, а за столом переговоров. И если мы — Вы и я — не будем действовать согласованно, он может в этом преуспеть.»

Сталин положил письмо на стол. Посмотрел на Молотова.

— Прочитайте.

Молотов взял листы, читал медленно, внимательно, строка за строкой. Лицо не менялось — Молотов умел не менять лицо, когда читал.

— Майский, — сказал Сталин, пока Молотов читал. — Ваше впечатление. Не от письма — от ужина. Как Черчилль выглядел?

Майский отставил стакан.

— Устал. Похудел. Пьёт больше, чем в прошлом году, но держится. Главное — он зол. Не на нас, не на Бека. На Рузвельта. Он ждал, что после Пёрл-Харбора Америка войдёт в европейскую войну. Не вошла. Ленд-лиз идёт, но солдат нет. Черчилль воюет один, и злится, что один.

— Один — это без нас?

— Без Америки. Мы — союзники, но мы далеко, и общей границы с Германией у Англии нет. Для Черчилля «один» значит — без высадки во Франции, без второго фронта в Европе, без американских дивизий, которые оттянут на себя немецкие. Он воюет в Африке против Роммеля, в Атлантике против подводных лодок, бомбит Рур по ночам и теряет самолёты. Но это не тот удар, который решает войну. Это — изматывание, а изматывание работает, только если есть время. А Бек время покупает. Каждый мирный жест — месяц без давления, месяц, в который английская общественность задаётся вопросом: зачем мы воюем, если немцы сами свергли Гитлера?

Молотов закончил читать. Положил письмо на стол, снял пенсне, протёр.

— Черчилль просит о двух вещах, — сказал он. — Первая — координация. Чтобы мы с ним согласовывали ответы на любые шаги Бека. Ни один из нас не отвечает Берлину, не посоветовавшись с другим.

— Разумно.

— Вторая — действие. Черчилль хочет, чтобы мы оба публично подтвердили: никаких переговоров с Берлином, пока немецкие войска стоят на чужой территории. Совместное заявление. Через Красный Крест провели обмен пленными — теперь через те же каналы дадим понять: обмен — одно, мир — другое.

— Это мы уже сказали, — заметил Сталин. — В январе, в первом ответе Беку.

— Сказали для Женевы. Черчилль хочет, чтобы услышал весь мир. И в первую очередь — те в Лондоне, кто хочет торговаться.

Сталин встал, подошёл к окну. Ночная Москва за стеклом, фонари, редкие огни, тишина военного города. Снег на кремлёвских крышах, белый, чистый.

Черчилль был прав, и он боялся, и в этом страхе была та честность, которой Сталин от него не ожидал. Черчилль не скрывает, что его позиция уязвима. Не скрывает, что в его собственном правительстве есть люди, готовые к компромиссу. Он пишет Сталину, потому что Сталин — единственный союзник, который не будет торговаться.

Потому что Сталин воюет не за колонии и не за торговые пути. Сталин воюет за землю, на которой стоят его города, и пока немцы стоят на этой земле — торговаться не о чем.

— Вячеслав Михайлович. Что мы получаем, если соглашаемся?

Молотов надел пенсне обратно.

— Координацию. Это ценно. Если Бек обратится к Лондону — Черчилль скажет нам первым. Если обратится к нам — мы скажем Черчиллю. Бек не сможет играть одного против другого.

— А что теряем?

— Свободу рук. Пока нет совместного заявления — мы можем отвечать Беку как хотим, в любом темпе, на любых условиях. После заявления — мы связаны словом. Каждый наш шаг будет виден Лондону. И Лондон будет виден нам.

— Это не потеря, — сказал Сталин. — Это обмен. Мы отдаём свободу маневра — получаем гарантию, что Англия не выйдет из войны за нашей спиной.

— Черчилль не выйдет, — уточнил Молотов. — Черчилль. А после Черчилля?

Правильный вопрос. Черчилль — человек. Люди болеют, устают, проигрывают выборы. Если в Лондоне сменится правительство, придут те, кто хочет торговаться, — совместное заявление останется бумагой. Бумага не воюет.

— После Черчилля будет видно, — сказал Сталин. — Сейчас Черчилль есть, и с ним нужно работать.

Он вернулся к столу. Сел. Посмотрел на письмо, лежавшее между двумя стаканами остывшего чая.

— Ответим так. Принимаем координацию. Ни мы, ни они не отвечают Берлину без взаимного уведомления. Совместное заявление — согласны, но формулировку готовим вместе, слово за словом. Ничего, что можно истолковать как готовность к переговорам. Ничего, что можно истолковать как отказ от мира в принципе. Тонкая линия, Вячеслав Михайлович. Пройдём по ней.

— Я подготовлю проект ответа. К утру.

— К утру.

Молотов кивнул. Встал. Майский тоже поднялся, портфель снова у груди.

— Иван Михайлович, — сказал Сталин. — Когда вернётесь в Лондон, передайте Черчиллю от меня устно, не на бумаге. Одну фразу.

Майский ждал.

— Скажите: Россия не торгуется. Россия воюет. И будет воевать, пока не победит. Пусть это знает Черчилль. И пусть это знает Бек.

Он помолчал и добавил тише, уже не для передачи:

— На бумаге мы будем тоньше. Но Черчиллю сейчас нужно не тонкое, а твёрдое. Ему нужно знать, что мы стоим. Остальное — потом.

Майский кивнул. По лицу его было видно, что он запомнил, и что запомнит точно, и что передаст точно, потому что за десять лет в Лондоне он научился передавать слова так, чтобы они звучали одинаково на обоих языках.

Они вышли. Дверь закрылась. Кабинет опустел.

Сталин сидел за столом, перед двумя листами черчиллевской бумаги и тремя стаканами холодного чая. Час ночи. За стеной, в приёмной, Поскрёбышев ещё на месте — он всегда на месте, пока Сталин в Кремле.

Бек. Черчилль. Рузвельт, который сидит за океаном и не вмешивается. У каждого своя игра, и каждый думает, что играет лучше других.

Бек хочет мир. Не потому что миролюбив — потому что умён. Мир на его условиях означает: Германия сохраняет армию, промышленность, позицию в Европе. Через десять лет — снова сильнейшая держава. Через двадцать — снова война, если захотят. Версаль наоборот: не проигравшая Германия, растоптанная и униженная, а Германия, отступившая с достоинством и сохранившая всё, кроме завоёванного.

Черчилль это видит. И боится, потому что английская публика этого не видит. Английская публика видит генерала, который сверг сумасшедшего, вернул пленных, предлагает мир. Чего ещё нужно? Зачем воевать дальше, если сыновья каждую неделю не возвращаются из-над Рура?

А Рузвельт — молчит. Воюет с Японией, бомбит острова в Тихом океане, строит авианосцы. Европа — не его война. Пока.