Рассвет русского царства. Книга 9 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 19

Троица вошла, стараясь ступать неслышно. Мария Борисовна лежала на кровати. Бояре сбились у изножья, наперебой желая ей долгих лет жизни и скорейшего выздоровления, пели дифирамбы её стойкости. Сладкие слова в уши, как всегда. Я стоял у стены, прислонившись спиной к брёвнам, и ждал, что вот сейчас она сообщит им решение.

Но она молчала и за весь разговор ни словом не обмолвилась о назначениях.

Когда бояре наконец вышли, пятясь и кланяясь, она подозвала меня ближе.

— Мне уже немного легче, — произнесла она, откинувшись на подушки. — Но не настолько, чтобы погружаться в споры. Поэтому слушай. — Она сделала короткий вдох. — Ты вместе с Пронским и дьяками, которых привезли из Москвы, составишь грамоты о новом устройстве Новгорода.

Так и хотелось возмутиться: «А ЧТО СРАЗУ Я⁈»… Блин, уж лучше бы я этот болт поймал, чем погружаться в бюрократию…

Следующие несколько дней превратились в бумажную рутину.

Каждый день, с обеда и до позднего вечера, я сидел в просторной палате детинца. За длинными столами корпели десять московских дьяков и писарей, бесперебойно скрипящих перьями. Мы методично формировали приказ о передаче полномочий великокняжескому наместнику с правом созыва совещательного боярского совета.

Вот только в том месте, где должно было стоять имя будущего наместника, писарь оставлял специальный отступ.

А Пронский… сидел напротив и ерзал. Он явно пытался понять по какой причине именно его позвали сюда, а не Холмского или того же Бледного. Наверняка догадывался, что ему предстоит сесть во главе Новгорода, вот только он не мог понять с чего ему выпала такая честь.

Я же специально сохранял невозмутимое выражение лица и отвечал на его вопросы ни разу не намекнув на исход.

Честно, было в этом что-то приятное… наблюдать, как взрослый, амбициозный боярин изнывает от неизвестности. Это было моим небольшим, но вполне законным развлечением посреди скучной бюрократической работы.

И хоть Марии Борисовне уже стало во много раз лучше, и она даже начала вставать и по вечерам присутствовать на ужинах, но сама заниматься этой работой она не торопилась. Хотя, будем честны, пока было рано, для лучшего восстановления ей нужен был покой, как физический, так и душевный.

— Кхм-хм, — вывел меня из задумчивого состояния дьяк. — Дмитрий Григорьевич, дозволь спросить. В грамоте писано оставить им совещательный голос. Но зачем? Мы же и так взяли Новгород. Не проще запретить Вече вовсе, да и дело с концом!

Я усмехнулся, глядя на его недоуменную физиономию.

— А ты представь, если мы сейчас просто выйдем на площадь и скажем: «Всё… вольница кончилась, теперь будете жить по-новому», — я сделал паузу. — Ничего хорошего из этого не выйдет. Новгородцы веками жили с этим вечем. Оно у них в крови.

— Ты бунта боишься? — спросил Пронский. — После того, как за три дня взял город? Они ж боятся тебя теперь, как огня.

— Я понимаю, о чём ты говоришь, но, к сожалению, память людская короткая. И лучше бы нам заранее озаботиться тем, чтобы предпосылок для бунта у них не было. Но если мы обернем лишение, — я покрутил пальцами в воздухе, подыскивая слово, — в красивую ткань… в красивую обёртку. Они это проглотят… с горечью, с руганью, но проглотят. Понимание того, что их голос ещё что-то значит, остережет их от глупых поступков. — Я сделал паузу. — К тому же наместник тут будет, если не глупым окажется, то сможет службу свою Великой княгине правильно устроить.

Пронский поперхнулся, снова услышав про наместника. И никаких подсказок, кто им будет…

Дьяк же, переварив сказанное, торопливо кивнул и снова уткнулся носом в пергамент.

Закончив с одной грамотой, которую переписывали десятки раз, мы взялись за следующую.

— Пиши дальше, — скомандовал я. — Вводим должность тиуна (наместнического судьи по московскому образцу). Отныне все споры между местными и московскими переселенцами будет решать только он. И назначаться он будет наместником.

Пронский оживился, подавшись вперёд.

— А с посадниками что делать? Съедят нас местные бояре за такое.

— А посадникам мы оставим очень важные и почётные дела, — я позволил себе усмешку. — Вывоз мусора. Починка мостовых. Ремонт заборов и контроль за тем, чтобы свиньи по главным улицам не бегали. Чисто хозяйственные, управленческие задачи, урезанные по самое не хочу. Но судить они больше не имеют права!

Писари зашуршали быстрее. Я прошёлся вдоль стола, разминая затекшую ногу. Рана уже зарубцевалась, но кожа по краям была твердой и часто чесалась.

Вернувшись на место, я посмотрел на чём мы остановились.

— Бери следующий пергамент, — сказал я дьяку. — Теперь торговый приказ, — я остановился за спиной дьяка. — Все иноземные купцы, ганзейские, литовские, шведские. Отныне они обязаны получать торговую грамоту лично от наместника. И платить официальную пошлину, одну десятую часть от стоимости любого товара.

— Десятую долю? — Пронский присвистнул. — Они же привыкли посаднику в лапу давать подарки… добровольные.

— Вот именно. Теперь эти «подарки» пойдут в казну. Кончилась кормушка для местной знати. Меньшая часть от этих сборов будет оседать здесь, в Новгороде, на те самые мостовые, а основная доля потечёт в Москву. Но запишите там отдельно. Ганзейский двор на Готском берегу сохраняет свои привилегии.

Я сделал это уточнение вполне осознанно. Задушить европейскую торговлю сейчас, было бы огромной глупостью. Ганза — это единственный надёжный канал, через который на Русь текут европейские инструменты, металлы и передовые товары. Пусть торгуют, но под строгим, непрерывным контролем московских дьяков.

— Дальше, — я вернулся на своё место. — Земли. Все конфискованные угодья Борецких и их прихвостней переходят в великокняжескую казну.

Я замолчал на секунду, формулируя в голове следующую мысль. Это был переломный момент.

— Эти земли будут розданы московским дворянам. Но не как наследственные вотчины. Они сядут здесь как помещики.

Пронский нахмурился, не скрывая удивления. Разница была колоссальной. Вотчинник сидит на земле отцов, плевать он хотел на князя, если его амбары полны. Помещик же получает землю исключительно за службу. Перестал служить, предал, сбежал, земля возвращается в казну. Я понимал, что Мария Борисовна может поперхнуться от такой наглости, но попытаться перестроить саму основу государственного управления стоило.

Новгород далеко находился от Москвы, и можно было попробовать внедрить этот опыт здесь, а потом перенять его на остальные земли. Я прекрасно понимал, что в будущем это может стать крючком, на котором будет надёжно висеть новая знать.

— Записали? И последнее на сегодня. Перепись населения. Месяц сроку.

Дьяки перестали писать.

— Дмитрий Григорьевич, — осторожно начал Пронский. — Месяц? Это же невозможно. Новгородские земли огромны. Зачем такая спешка?

Я наклонился к нему.

— Затем, князь, что без точных данных о том, сколько здесь дворов, сколько душ и сколько дойных коров, мы не можем знать, как справедливо собирать подати. Как планировать оборону города? Как предотвращать голод зимой, если не имеешь понятия о количестве ртов? Каждый двор должен быть в книгах, — закончил я озвучивать свою мысль.

Я видел, как дьяки скривились. Они смотрели на меня и прекрасно понимали простую схему, которая сейчас выстроилась в этой душной комнате. Я тут начальник, и я считаю себя умным. А они должны просто выполнять приказ, даже если считают мои требования безумием. Как и то, что я отрезаю их… да ИХ, от огромной кормушки.

Через три дня кипа пергаментов лежала на столе в покоях Марии Борисовны.

— Вот новые законы для Новгорода, — сказал я.

Она кивнула на стопку.

— Оставь. Мне нужно время это изучить.