Рассвет русского царства. Книга 9 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 10

Следом я продвинул назначение Григория. И никто не сказал мне поперёк слово.

Наверное, уже смогли изучить его характер, и были согласны, что лучше кандидатуры нет. Не им же… КНЯЗЬЯМ со стражей возиться.

А Григорий взялся за дело со всей своей дотошностью. Он сам или, может, кто подсказал, в общем, не стал мудрить, а просто разбил Новгород на семь районов. И на четвёртый день, после окончания грабежей, которые сами по себе сходили на нет, установил в каждом районе свой пост, свои дозоры. Торговые площади, храмы, монастыри… везде встали воины с приказом бить на месте любого, кто потянет руки к чужому.

Инцидент не заставил себя ждать. Группа дружинников из владимирского полка решила, что серебряная утварь в одном из небольших приходских храмов Софийской стороны лежит «неправильно».

Хотя храмы я приказал НЕ ТРОГАТЬ! Не потому, что их трогать нельзя, а потому что Филипп, или назначенное им лицо, сам разберётся что забрать в Москву, а что оставить тут.

Григорий оказался там быстрее, чем они успели упаковать добычу в мешки. Когда я подъехал к храму, там уже стояла толпа местных. У врат, привязанные к столбам, стонали трое наших воинов.

— Пороть! — коротко бросил Григорий десятнику.

Свист хлыстов и вскрики виноватых разрезали тишину. Новгородцы смотрели на это, открыв рты. Для них это было дико… захватчики наказывают своих за грабеж их храма.

Тут же, как почуяв момент, вперед выехал Ярослав Бледный. Он приосанился, поправил плащ и крикнул, обращаясь к народу.

— Мы все православные! Здесь все под Богом ходим! И чинить воровство и грабеж храмов мы не позволим ни вам, ни себе! Кто руку на святыню поднимет, тот нам не брат, а пес шелудивый!

На следующий день на совете пленные бояре сами заговорили об этом.

— Людям пришлись по нраву действия твоего отца, Дмитрий Григорьевич, — произнес Коробов. — Порядок, это то, чего городу не хватало в последние дни.

Я лишь сухо кивнул, делая вид, что всё идет по плану.

— Раз порядок вам по нраву, начнем другое дело, — я развернул на столе чистый пергамент. — Нужно начать проведение переписи населения. Мне нужны все дьяки, которые остались в городе. Каждый двор, каждый боярский терем, каждый холоп, всё должно быть в книгах.

Я поручил новгородским боярам собрать людей, а Пронскому взять эту работу под жесткий контроль. Мне нужно было знать ресурсы этого города. Кто закупной, кто наследный, сколько зерна в закромах… информация сейчас была крайне важна.

Параллельно с этим по улицам пошли другие отряды. Конфискация имущества изменников по списку Марфы началась без шума. Всех, кто был в тех свитках, выводили из домов под конвоем и запирали в поруб, расположенный в детинце.

Но вернёмся на назад. А именно, к последнему дню, когда шло разорение некогда ВЕЛИКОГО Новгорода. Хотя назвать его таким сейчас у меня язык просто не повернётся.

На третий день после штурма я решился проехать по городу без большой свиты, взяв с собой только Лёву и четверых дружинников.

Двери богатых купеческих лавок были выворочены и валялись на земле. Даже петли поснимали…

У одного из порогов я увидел женщину. Она сидела прямо на грязных камнях мостовой, обняв колени, и смотрела куда-то сквозь нас застывшим взглядом. Рядом валялся разорванный в клочья шелковый плат… след чьей-то жадной руки. Она даже не вздрогнула, когда наши кони прошли в паре шагов.

— «Господи, неужели это и есть та самая цена единства?» — пронеслось мысль в голове.

В горле встал комок, а на душе было паршиво. Ведь это я сам… своими руками сотворил всё это. И ДА! Я знал, что так будет. Знал и позволил.

В тот момент я задался вопросом. История должна учить людей. Делать их лучше… так почему каждая следующая война приносила ещё больше боли страдания, а методы убийства становились ещё более изощрёнными?

Я тяжело вздохнул, и дал себе клятву.

— «Господи, если меня слышишь, дай мне сил, сделать Русь… Россию ещё сильнее. Чтобы враг даже не помышлял смотреть на наши земли… А я… я постараюсь чтобы весь мир запомнил, что земля русская начинается там, где стоит её первый воин!»

Вспоминая историю, я не мог понять Петр III (Романова) когда он вернул Пруссии всё её земли, которые были завоеваны русской кровью. Как Александр I, дойдя до Парижа, в войне с Францией, вернул законную власть в Европе, пролил тонны русской крови за чужие интересы, и вернулся назад. Про Великую отечественную войну вообще молчу… А ведь её можно было избежать, не допусти предыдущие правители, не побоюсь этого слова, ПРЕДАТЕЛЬСТВА. Обесценивая в глазах мира русскую кровь!

Вечером того же дня я позвал к себе Лёву и напился с ним. Но на четвертый день, когда Григорий уже преступил к своим обязанностям, я с утра направился к пролому в стене.

Там уже вовсю распоряжался Ратмир. Он расхаживал между грудами обломков, раздавая подзатыльники нерадивым работникам.

— Ратмир! — окликнул я его. — Как успехи?

— Камень подвезли, господин, — подбежал он ко мне. И в нескольких метрах, где только что он стоял я, заметил Севу.

— Как он? — спросил я у Ратмира.

— Ко мне тянется. Вчера просил сабелькой с ним помахать. — Он сделал паузу. — Рано его из конных перевели в Пушкари. Дух у него в Григория и в тебя.

— Посмотрим, — сказал я, после чего поехал осматривать стену снаружи.

В полдень мне принесли окончательные списки потерь. Тысяча шестьсот тридцать семь парней остались лежать в новгородской земле навсегда. Еще две тысячи триста ранены, и Фёдор со своими помощниками буквально валился с ног от усталости.

Но цифры с той стороны были куда страшнее. Тринадцать тысяч новгородцев. Смерды, ополченцы, бояре и это только тут. А сколько погибло на Шелони?

Подсчет раненых еще продолжался, но было ясно, что цифра будет колоссальной.

Немного подумав, я повернулся к Пронскому. Это он, проводя перепись населения, сообщил мне о множестве раненых людей, что лежат в своих домах.

— На центральной площади, у собора, развернуть госпиталь, — приказал я.

Потом повернулся к сидящему рядом Федору. Он пришёл менять повязку, и не вовремя попался мне на глаза.

— Принимать всех. Слышишь? Всех. Неважно наш он или новгородский.

Фёдор кивнул, покачал головой.

— Тяжела ноша лекарская, — отшутился он, потирая воспаленные от бессонницы глаза. — Но я справлюсь.

На шестой день на подворье Борецких въехал Семён. Его полусотня выглядела измотанной, но стоило мне посмотреть на лицо Семёна, я понял, он снова меня не подвёл.

Семён спешился, подошел к лавке и, не говоря ни слова, положил на нее тяжелый кожаный мешок.

Я медленно развязал тесемки. Внутри, в запекшейся крови, лежала голова. Лицо мужчины было бледным, а глаза полуоткрыты, словно он всё еще пытался рассмотреть своего убийцу.

— Откинь край, — велел я Семёну. — Это Лапшин?

— Он самый, Дмитрий Григорьевич, — ответил Семён. — У литовского тракта настигли. Отбивался как бешеный.

Я приказал позвать одну из старых служанок Борецких. Женщина вошла в горницу, где её ждал Семен и я. Когда я указал на мешок, она взглянула… и тут же сдавленно охнула, прижав ладонь к губам.

— Это Лапшин?

— Он это, господин… Роман Кириллович, — прошептала она, крестясь дрожащей рукой. — Господи, помилуй…

Её увели. Я же завязал мешок.

— Закопать в лесу, — приказал я Семёну. — Рядом с могилами Борецких.

— Сделаю, — ответил Семен.

Вечером я снова собрал совет.

— Новгород теперь принадлежит Москве, — я облокотился на стол. — Нет больше врагов за стенами. Есть одно княжество. Одна страна. Одна Русь. И вести себя я требую соответственно.

Холмский поднялся со своего места.

— Всё правильно говоришь. Но в городе ропот, Дмитрий. Люди проклинают Москву на каждом углу. Стоит патрулю отвернуться, как в спину летят проклятия, а то и камни. — Ловлю взгляд Холмского, смотрящего на Григория. И тот кивает, подтверждая сказанное.