Немыслимое (СИ) - Смирнов Роман - Страница 11

Сталин отвернулся от окна и пошёл к телефону. Нужно было звонить Кагановичу: пути для сибирских эшелонов, пропускная способность, графики. Потом Берии: охрана конвоя в Архангельске, разгрузка, контрразведка в порту. Потом Карбышеву: Волоколамское направление, какие укрепления готовы, какие нет.

Шуга пришла двадцать третьего октября. Зубков увидел её утром, когда вышел на палубу, — вода вокруг баржи стала другой. Мутной, белёсой, с хлопьями, которые кружились у борта, как мыльная пена. Ледяная каша. Не лёд — лёд это твёрдое, с ним можно работать: объехать, обколоть, разбить. Шуга — ни то ни сё, густая, вязкая, забивает всё, до чего дотянется. Винт, кингстоны, щели между досками обшивки. Зубков стоял на палубе, смотрел на эту кашу, и думал о том, что навигация кончается.

Не завтра. Может, через неделю, может, через десять дней. Но кончается, и Ладога, которая четыре месяца была дорогой — тяжёлой, опасной, простреливаемой, но дорогой, — скоро станет стеной. Ни баржа, ни катер по шуге не пройдут. А грузовик по ней не поедет, потому что шуга — не лёд. Она не держит. Она засасывает.

Пряхин высунулся из моторного люка. Лицо в масле, как всегда, и руки чёрные, как всегда, и голос тот же — ворчливый, с ноткой обиды, будто дизель опять сделал что-то лично ему неприятное.

— Фёдор Ильич, водозаборник забило. Шуга. Третий раз за ночь чистил.

— Прочистишь ещё.

— Прочищу. Но он греется. Охлаждение не тянет, каша в трубках стоит. Если загустеет — встанем.

Зубков кивнул. Он знал. Дизель баржи Т-44 охлаждался забортной водой: насос качал воду из озера, прогонял через рубашку двигателя, выбрасывал за борт. Система, придуманная для чистой воды. Шуга — не чистая вода. Кристаллы льда забивали фильтр, налипали на стенки трубок, и проходное сечение сужалось, и мотор грелся, и Пряхин каждые два часа лез в моторный отсек с проволокой и прочищал вручную, матерясь шёпотом, потому что материться громко при дизеле считал неуважением к механизму.

Сегодня — последний рейс.

Модин предупредил вчера по рации: «Зубков, завтра выходите. Загрузка в Кобоне, рейс на Осиновец. Если дойдёте — хорошо. Если нет — ждите, пришлём буксир. Но лучше дойдите, потому что буксир тоже может не дойти.»

Лучше дойдите. Модин всегда так говорил — спокойно, деловито, как будто речь шла о расписании трамвая, а не о переходе через сорок километров ледяной каши, в которой баржа могла встать, а могла и лечь на борт, если шуга набьётся в трюм через рассохшиеся швы.

В Кобоне загрузились к полудню. Сто тонн: мука, крупа, ящики с консервами. Не двести, как летом, — Зубков сам урезал загрузку вдвое. По шуге полная загрузка — верная гибель: баржа сядет глубже, борт окажется вровень с кашей, и каша полезет внутрь, и вычерпать её невозможно, потому что она тяжелее воды и гуще воды, и если попала в трюм — останется там.

Конвоя не было. Катер МО, который обычно шёл с ними, остался в Кобоне — у него винт забился шугой ещё позавчера, и моторист второй день ковырял намотавшийся лёд ломиком.

Зубков вёл баржу один. Один — значит, он у штурвала, Пряхин у дизеля, и больше никого. Двое на сорок километров, которые в августе казались рутиной, а в октябре стали экспедицией.

Вышли в тринадцать ноль-ноль. День был серым, низким, с температурой около нуля — тот проклятый градус, при котором вода не знает, замерзать ей или нет, и делает и то, и другое одновременно. Шуга стояла до горизонта. Не сплошная, полосами: здесь чистая вода, там белёсая каша метров двести, дальше снова чистая, потом опять каша. Баржа входила в полосы шуги, как входят в густой кустарник, — продираясь, хрустя, и скорость падала вдвое, и дизель ревел выше обычного, и Пряхин внизу стучал проволокой по фильтру.

Первый час прошёл. Второй. На третьем часу дизель закашлял.

Не встал — закашлял, как человек, которому перехватило горло. Обороты упали, баржу качнуло, и Зубков почувствовал, как штурвал потяжелел — без хода баржа не слушается руля, и если мотор встанет, её развернёт бортом к волне, и тогда шуга навалится с одной стороны, и крен пойдёт, и если крен превысит пятнадцать градусов…

— Пряхин!

— Знаю! — голос снизу, хриплый, злой. — Фильтр забит наглухо. Каша по всей системе. Нужно снимать и промывать.

— Сколько?

Тишина. Пряхин считал не секунды — операции: снять крышку, вынуть фильтр, промыть, если получится промыть, потому что чем промывать, забортной водой, которая сама шуга? Поставить обратно. Затянуть. Запустить. Если запустится.

— Час. Может, полтора.

— У тебя тридцать минут. Через тридцать минут нас развернёт.

Пряхин не ответил. Зубков услышал лязг — крышка фильтра, Пряхин снимал её ключом, который от холода прилипал к пальцам. Потом плеск — вода? Нет, шуга, жидкая, из системы, стекала на пол моторного отсека. Потом тишина. Потом голос Пряхина, но не ему, не Зубкову — дизелю:

— Ну давай, родной. Не здесь. Не сейчас.

Зубков стоял у штурвала и смотрел на озеро. Баржа дрейфовала, медленно, шуга держала её, как желе держит ложку, — не пускала, но и не несла. Ветра не было. Волна — полметра, ленивая, сонная. Повезло. Если бы ветер, шугу нагнало бы к борту, и борт, сорок сантиметров над водой, оказался бы под ней.

Осмотрелся. До Осиновца, до западного берега, пятнадцать километров. До Кобоны, откуда вышел, двадцать пять. Вокруг серое озеро, серое небо, белые полосы шуги и ни одного огня, ни одного паруса, ни одного звука, кроме мокрого хруста льда о борт. Одиноко. Зубков подумал, что за четыре года на Ладоге не чувствовал этого одиночества ни разу, потому что всегда рядом был берег, или буксир, или попутная баржа. Сейчас — ничего. Он и Пряхин, и дизель, который молчал, и сто тонн муки в трюме, и сорок километров холода.

Пряхин работал двадцать две минуты.

Зубков знал, что двадцать две, потому что считал, глядя на часы, намотанные на запястье поверх рукавицы, и каждая минута была длинной, как канат, который тянешь из воды и не знаешь, есть ли на конце якорь.

На двадцать третьей дизель чихнул. Ещё раз. И завёлся — неровно, с перебоями, как заводится мотор, которому только что прочистили горло.

— Пошёл! — Пряхин, снизу, и в голосе его было что-то, чего Зубков у него раньше не слышал: не облегчение, а гордость, та самая, с которой мастеровой человек смотрит на вещь, которую починил, когда все думали, что не починит.

— Обороты?

— Сто восемьдесят. Выше двухсот не рискну, фильтр чистый, но трубки — не уверен.

Сто восемьдесят вместо двухсот десяти. Скорость — шесть километров в час вместо восьми. Пятнадцать километров до Осиновца — два с половиной часа. Если фильтр не забьётся снова.

Фильтр забился снова через сорок минут.

Пряхин не стал ждать, пока дизель закашляет. Он слышал мотор, как музыкант слышит расстроенную струну — раньше, чем фальшь станет очевидной. Полез вниз, не дожидаясь команды. Снял фильтр, прочистил. Семнадцать минут. Завёл. Поехали.

Через полчаса — снова. Двенадцать минут.

Ещё через двадцать — снова. Девять минут. Пряхин ускорялся. Руки запомнили, пальцы нашли дорогу, и то, что в первый раз было операцией, стало привычкой.

Зубков вёл баржу рывками: двадцать-сорок минут хода, остановка, Пряхин в моторном, хруст шуги о борт, тишина, потом дизель оживает, и снова ход. Как шагает человек, у которого болит нога: шаг — остановка — шаг. Но шагает. Идёт.

К пяти часам увидел берег. Тёмная полоса, низкая, с огоньками причалов. Осиновец. Пять километров. Ещё три остановки, если фильтр продолжит забиваться с той же частотой. Час. К шести будут у стенки.

Пришли в семнадцать сорок. Пряхин чистил фильтр в последний раз уже у входа в порт, в полукилометре от причала, и баржа дошла на последних оборотах, дизель стучал, как больное сердце, и Зубков ткнул носом в стенку причала с такой нежностью, будто пришвартовывал хрустальную вазу.

На причале стоял Модин.