Битва при Молодях (СИ) - Воронин Сергей Алексеевич - Страница 5

— Так какой он ратник? Крестьянин лапотный — да и лапти свои где-то потерял, тетеря…

Если у Мишки борода русая, а у Щербатого так и вовсе светлая с рыжиной, то последний на поляне казак наоборот, имеет самый татарский вид. Черные, как смоль волосы — и такая же черная борода, и даже тонкие усики как у лучника, чья голова разлетелась от удара пули… Или все же не пули⁈ Ладно, сейчас это не столь важно.

А между тем, скользнув взглядом вниз, я вдруг случайно увидел в растегнутом вороте рубахи крепкий такой, деревянный крест — висящий на гайтане.

Неожиданно…

— Не суди, да не судим будешь, Колчан. Может, сей молодец и крестьянин — но дрался он на диво ладно. На моих глазах безоружным свалил татарина, уже замахнувшегося для удара саблей — и отметелил его до потери чувств! А второго так и вовсе топориком приголубил… И плыл на диво хорошо — ловко как нырнул на самое дно, а всплыл уж через несколько саженей. И как плыл! Я ведь такого раньше не видел…

— Ну, говорю же, водяной!

Щербатый вновь скалится — но я обращаю на него мало внимания, с интересом осматривая полянку. На последней устроено четыре лежака — значит, помимо Михаила, вставшего в дозоре у воды, еще один дозорный следит за происходящим с берега… А потом пары, как видно, меняются.

Толково…

Еще я зацепился взглядом за кривой лук — точно такой же, как и у татар. Последний ожидаемо покоится в саадаке возле лежки Колчана. В принципе, все логично… Также я замечаю две фитильных пищали — довольно-таки громоздких, длинных и явно неудобных для стрелка!

А потом вздрагиваю от оглушительного грохота, раздавшего со стороны брода…

Как ни странно, на сей раз никто не попытался меня подколоть на тему трусости; казаки разом посерьезнели, и улыбки слетели с их лиц. Мишка только коротко бросил:

— До середины брода татарва дошла…

После чего молча двинулся назад, к ивняку — оставив меня наедине с двумя не очень-то приветливыми казаками.

— Тебя хоть как звать-то, ратник?

— М-м-м… Никитой меня зовут.

— Микиткой что ли? Понятно… Я Щербатый, это Колчан — мы донские казаки, редко называем друг друга по имени. Чаще прозвищем!

— И ты теперь будешь Лапоть.

Мое новое прозвище лениво протянул Колчан, явно невзлюбивший меня с первого взгляда. Впрочем, мне не до обид — да и подобные проверки на вшивость я еще с армии помню… Однако же я с некоторым удивлением вспомнил, что павший Плотник назвал меня как раз «Микиткой». А кроме того, с не меньшим удивлением отметил, что у донских казаков были в ходу именно прозвища — как позывные у наших спецназовцев в современной армии… Да теперь уже и не только у спецов.

Случайно, впрочем, мой взгляд упал на небольшого размера котелок — висящий на треноге над едва тлеющими углями. Причем угли эти покоятся на дне ямки — соединенной, как видно, дымоходом со второй ямкой, уже поменьше. Классический костер разведчика, елы-палы! И вроде чем-то таким пахнет… Весьма вкусненьким — отчего живот мой предательски заурчал.

— Хоть лаптем обзовите, хоть пеньком… Пожрать только дайте.

Щербатый хохотнул словно бы даже с уважением — а Колчан с недоумением вскинул длинную, изогнутую бровь:

— Пожрешь вечером, коль заработаешь еду… Рыбу-то ловить умеешь?

— Конечно!

Я ответил без всяких сомнений, вспомнив свои частые летние рыбалки на прудах… Но тут же осекся — что-то мне сомнительно, что казаки именно удят рыбу!

«Не воином быть грех, но воинствовать для хищения — беззаконие».

Святитель Амвросий Медиоланский

Утром того же дня.

Сергий Гольтяев, сотник огненного боя, медленно перебирал четки, подаренные матушкой — сколько лет прошло с тех пор, и не сосчитать. Каждая деревянная бусина, отполированная временем и молитвами, была словно якорь, удерживающий его в бушующем море опасностей. Одна бусина — одна молитва святым. Смысл многократного повторения — вдумчиво проникнуть в суть, обратиться к Господу через молитву с незамутненным разумом и чистыми помыслами… Повторяя молитву, легче отстраниться от посторонних, суетных мыслей — чтобы дурные помыслы не пустили корни в мятущийся разум.

Но сейчас кажется, что каждая сфера четок отмеряет мгновения, приближающие сотника к неминуемой битве.

Багровое на утренней зорьке солнце поднялось над горизонтом, озарив степные луга. Лёгкий ветерок шелестит ковылём да луговым разноцветьем — и в этом шелесте задумчивому сотнику слышатся голоса ушедших воинов, некогда защищавших порубежье. Защищавших его многие сотни лет… И этот неуловимый шепот словно призывает Гольтяева вспомнить о воинском долге — и о чести защитника русской земли.

А сам ветер хоть и несет лишь аромат луговых цветов — да чудится в нем сотнику запах крови да сгоревшего пороха…

Сергий остановил пальцы на четках, после чего прикрикнул на своих стрельцов — поутру сменивших у тына детей боярских:

— Поснедали⁈ Котлы помыть, десятникам назначить дозоры! Воины с затинными пищалями и дозор — к тыну, остальные же с Матвеем сабельками поработайте, нечего прохлаждаться.

Матвей Иванович, рослый детина и первый десятник в сотне саблей владеет знатно; сейчас он коротко кивнул вихрастой головой, зычно прикрикнув:

— Быстрее! Быстрее собирайтесь!

Старожилы сотни, покряхтывая, нетопроливо поднялись на ноги — и неспешно потянулись к тыну. Почитай все они, кроме десятников, снаряжены затинными пищалями — бьющими через весь брод. Их оружие есть нечто среднее между пищалью и маленькой пушкой, и бьют они не пулей даже, а скорее маленьким ядром… Что такие пусть даже и малые ядра делают с человеком, сотник видел прекрасно — хотя и хотел бы эти видения позабыть!

Шансов выжить нема…

Но если «старички» не торопятся, делают все медленно, степенно (хотя и вполне сноровисто), стрелецкая молодежь излишне суетиться, под озорным и зычным криком Матвея бегая туда-сюда. Десятник потешается над молодыми — но сотнику не до смеха. Гольтяеву с этими необстрелянными юнцами, почитай, завтра в бой! И если палить из-за невысокого тына они худо-бедно смогут, то коли дело дойдет все же до ближнего боя… Ой как непросто будет им в сече с опытными головорезами Девлет-Гирея!

— Сопляки…

Сергий недовольно забурчал себе под нос — но тотчас же осекся. Молодые или нет, опытные или нет — но они его ратники, ему их вести в бой! А что молодцам не хватает воинской сноровки — так его первая задача в том и заключается, чтобы их выучить… К тому же Гольтяев вспомнил, как двадцать зим назад был таким же неопытным ратником — и сражался с татарвой и черемисами под Казанью, ведомый князем Шемякиным. Ох, и крепко тогда врезали ворогу — из засады на Арском поле!

Вспомнил Сергий и то, как дрожали его руки, когда перезаряжал пищаль, а вокруг по шмелиному гудели падающие стрелы…

Но то было другим, далеким, почти нереальным. За прошедшие двадцать лет многое переменилось… И если правление Иоанна Васильевича началось с успешных походов на Казань и Астрахань, с безпокоящих ударов царских судовых ратей да казаков по Крыму! И продолжилось рождением Московского царства и государева Судебника — то Ливонская война, так славно начавшаяся, обернулась затяжным противостоянием уже не с немцами, а с литовцами, ляхами и свеями.

В битвах с ними гибли русские ратники — во множестве гибли. И все больше стрельцов да детей боярских, да городовых казаков отправляли со степного порубежья на север… А крымские мурзы, сперва притихшие после налетов русских судовых ратей, пронюхали о том — и воспряли духом! Честолюбивый и гордый хан их Девлет-Гирей был последовательным врагом Иоанна Васильевича — впервые он собрал орду и погнал ее на Москву также двадцать зим назад, рассчитывая выручить казанцев. Но уперся в стойкую оборону туляков и бежал, едва прослышав о приближении царского войска…