Мой истинный олень (СИ) - Шегай Эвелина - Страница 17

Развести костёр получилось не сразу. Шикаяма промучился минут двадцать, а когда веточки потолще наконец-то схватились огнём и озябшие тела даже сквозь мокрую одежду почувствовали долгожданное тепло, развернулся к ней спиной и приказал:

— Раздевайтесь.

— Чего? — Аяке на миг показалось, что она ослышалась.

— Я не буду смотреть.

— Но…

— Госпожа Ито, что вам важнее: не простыть перед важной встречей или сохранить передо мной лицо?

— Я бы предпочла не простыть и сохранить лицо.

— Надо выбрать что-то одно.

— Тогда буду простывать.

— На вас сегодня некрасивое бельё, в котором стыдно показаться?

— Манипуляция чистой воды!

— Я просто не хочу, чтобы вы заболели.

— Ладно… но не смейте подсматривать, — строго бросила она и, поглядывая на него, стала торопливо расстёгивать пуговицы на неприятно липнувшей к телу рубашке. Оставшись в одном нижнем белье, разложила вещи на полу неподалёку от костра и присела на землю, подтянув колени к груди. — Я закончила.

Не поворачиваясь к ней, Шикаяма тоже принялся раздеваться. И в отличие от него, Аяка нагло пялилась на широкую и гладкую спину с играющими на ней при каждом движении мышцами, на почти наверняка упругие на ощупь ягодицы, обтянутые синими боксёрами. Конечно, как остальные травоядные оборотни, он был слегка тощеват. Но явно занимался развитием тела, стремился быть не просто худым, а поджарым. Да и матушка-природа его наградила отличным стартом в виде фигуры с ярко выраженным перевёрнутым треугольником.

— Я могу развернуться? — уточнил Шикаяма.

— Да, конечно. Не думаю, что идти задом на огонь безопасно.

Он подошёл, подчёркнуто смотря исключительно на костёр. И это могло показаться милым проявлением учтивости, если не знать, что у оленей развитое периферическое зрение не хуже туннельного: что по бокам, что перед собой они видели одинаково хорошо.

Аяка опустила взгляд на собственные ступни, на одной из которых затянулась и покрылась корочкой свежая ранка, и непроизвольно вздрогнула, когда Шикаяма присел так близко, что коснулся плечом её плеча. А потом и вовсе обнял одной рукой и прижал к своему неожиданно горячему боку.

— Так будет теплее.

Сидеть в тишине с ним в почти обнажённом виде было странно. Хотя она слышала, что оборотни из Ираша иначе относились к наготе. Женщины спокойно раздевались догола перед мужчинами при необходимости перекинуться в половинчатую или полную форму. Никто никого не смущался. Однако Аяка была типичной шемуанкой и поэтому испытывала сейчас максимальную неловкость от ситуации, в которой они оказались по воле непогоды. И желая отвлечься хотя бы на разговоры, озвучила вопрос, мучивший её с тех пор, как узнала, что он устроился на работу в ателье из-за своей односторонней влюблённости:

— Как давно вы меня знаете, Шикаяма?

— Половину жизни.

— В каком смысле? — опешила она. — Я почти тридцать лет прожила в Саларуне, мотаясь между Торсуа, Фиодией и Ватханой. Прошло не больше четырёх лет, как я вернулась на родину. Мы физически не могли встретиться на половине вашей жизни.

— Перед отъездом в Саларун вы две недели вели открытые лекции в ШИД-е.

— Что-то такое припоминаю… Но они же, по-моему, были для абитуриентов и студентов факультетов, не относящихся к кафедре дизайна.

— Всё верно. Я сначала поступил на рекламу. Но потом случайно столкнулся с вами в столовой. Вы попросили у меня салфетку.

— Да, да, точно, сейчас припоминаю. В первый день занятий на меня налетел какой-то шалопай, я и разлила на свою блузку кофе. И тогда я попросила у другого мальчика пару салфеток из салфетницы на его столе. Но в итоге так их и не получила. Почему, не расскажите?

— Я растерялся.

— Растерялись из-за такой простой просьбы?

— Не из-за просьбы, а из-за вас, — от мягкого и интимного смешка Шикаямы у неё мурашки по коже вдоль позвоночника пробежали. — Потом я пошёл на вашу лекцию, а вы там в белой наполовину расстёгнутой блузке и чёрном кружевном бра.

— А это я разозлилась... Специально переоделась и пыталась вызвать осуждение со стороны учебной части своим вызывающим видом, чтобы меня избавили от чести вам преподавать. Но не получилось достигнуть желаемого результата, пришлось провести все пять вводных лекций.

— Знаю, я на каждой из них был.

— Но они же были одинаковыми по содержанию. Я повторяла один и тот же материал.

— А ещё продолжали пытаться быть избавленной от чести нам преподавать, — томно рассмеялся он, поражая Аяку внезапным открытием: у него невероятно сексуальный смех, чуть хрипловатый, с глубоким и низким звучанием. — Позже мы с вами ещё столкнулись в бассейне. Наверное, вы этого тоже не помните. Тогда на вас был закрытый купальник с длинными рукавами и большим количеством вставок из полупрозрачной сеточки. Он вам безумно шёл…

— Так, притормозите, Шикаяма. Кажется, я начинаю понимать, что произошло, — она приложила ладонь к пылающей щеке и вполголоса ужаснулась: — Это же выходит, я совратила ребёнка?..

— Мне тогда уже было за тридцать. Да, не совершеннолетний, но и не ребёнок уже.

— Да у вас же был самый пик полового созревания!

— Что тогда, что сейчас я в состоянии отличить обычное сексуальное влечение от влечения к своей истинной, — Шикаяма резко повернул голову, снова оказавшись с ней нос к носу. Так близко, что можно было ощутить лёгкое касание его дыхания. — Не пытайтесь принизить мои чувства, госпожа Ито.

— Я не хотела вас оскорбить, просто вы ещё так молоды и не понимаете…

— Вы продолжаете меня дискриминировать по возрасту, — он непривычно грубо перебил её. — Всей душой ненавидите, когда принижают женщин по факту рождения непривилегированного пола, но и сами не отличаетесь гибкостью ума. Продолжаете твердить, что я слишком юн и незрел, чтобы что-то к вам испытывать. Выходит, осознанность в чувствах — привилегия оборотней, проживших сто лет и больше? Вам не кажется, что это на редкость лицемерная позиция?

Аяка обескураженно смотрела в пылающие гневом глаза цвета запёкшейся карамели, не узнавая их. Куда делся тот спокойный, вежливый мальчик, который, несмотря на обстоятельства, всегда себя контролировал?

— Простите, — прошептал Шикаяма, резко устыдившись из-за своего порыва. И отвёл взгляд в сторону. — Я сказал лишнего.

— И вы меня простите, — она почему-то тоже заговорила шёпотом. — Должно быть, я сделала вам больно своими словами.

— Просто это оказалось сложнее, чем я думал.

— Что именно?

— Добиться вас.

Наверное, Аяка в самом деле была слишком предвзята. Испугалась его напора, вот и вцепилась в возраст, как в спасительную соломинку. А сейчас смотрела на лицо молодого мужчины, опечаленного столкновением со стеной, которую никак не обойти, и понимала, что, возможно, стоило дать ему шанс. В свои семьдесят лет у неё же не гулял ветер в голове. Да, в каких-то моментах она была наивна и более эмоциональна, но в целом уже знала, чего хочет по жизни, и уверенно шла к поставленной цели.

Так почему же Шикаяма не мог быть столь же зрелым в свой семьдесят один год?

— Ваш взгляд… изменился, — он снова повернулся к ней и ещё сильнее приблизился, почти коснувшись носами. — Мне это воспринимать как приглашение?..

— Какое ещё приглашение? — смущённо усмехнулась Аяка, а в следующую секунду ощутила нежное прикосновение мягких губ.

Робкий поцелуй словно спрашивал разрешения, несмело интересовался: имел ли он право надеяться на взаимность? Невинные, почти детские прикосновения убаюкивали беспокойство, внушая мысль, что рядом с ним ей не о чем тревожиться. И она обняла Шикаяму за шею, зарывшись пальцами в мягкие волосы на затылке. Приоткрыла рот, впуская жар, растёкшийся по жилам, и почувствовала, как уже привычная большая ладонь с длинными пальцами легла на её грудь и слегка ту сжала.

И эта вольность послужила отрезвляющей оплеухой. Аяка оттолкнула сопляка, не упустившего шанса её вновь облапать, и удивлённо на него уставилась, поскольку он замер с плотно зажмуренными глазами.