Зыбкая почва - Фуллер Клэр - Страница 8

– Три фунта пятьдесят четыре пенса, – сказал Джулиус. – Не может быть. Тут что-то не так.

Джини коснулась пальцами запястья, чтобы проверить пульс.

– Как мы оплатим похороны? – спросила она.

Джулиус покачал головой:

– Где-то должны быть еще деньги.

Он закрыл жестянку.

– Сколько стоит гроб? Сколько стоит доставить его в церковь или куда там еще?

– Не знаю, – ответил Джулиус.

– А все остальное? Цветы и что там еще нужно?

– Поминки.

– Почему все твердят о поминках? – не выдержала Джини. – Тут Роусоны приходили, вели себя странно и тоже спросили насчет поминок.

– Я утром звонил с их телефона.

– Да я уже поняла. В общем, не нужны нам никакие поминки.

– Надо же потом выпить.

– Это кто сказал?

– Так положено.

– Никто нам не нужен. Будут здесь шататься, курить, жалеть нас.

– Я уже сказал людям. – Джулиус прислонился к буфету. Его ступни были очень бледными и костлявыми. Его поза и слова раздражали Джини, как никогда прежде.

– Каким еще людям? Кому?

Он шагнул вперед и взял с пианино свою скрипку.

– Мы что, так и не сыграем?

Быстро настроив инструмент, он начал выводить смычком аккомпанемент к песне, которую раньше играла Джини.

– Бриджет захочет прийти, – сказал он.

Джини почувствовала, как бьется жилка на шее, и несколько раз глубоко и мерно вдохнула через нос.

– Кто еще?

– «Расскажу про судьбу я стрелка одного…» – запел Джулиус, извлекая смычком протяжные печальные звуки. – «Как под вечер свершилось беды торжество».

– Шелли Свифт? – Она постаралась, чтобы ее голос звучал непринужденно.

– Шелли Свифт? С чего бы мне ее звать? – Он продолжал негромко наигрывать на скрипке. – Мы едва знакомы. Завтра вот пойду чинить ей окно.

– А как сегодня с Крейгом, все хорошо прошло?

Джулиус опустил скрипку за гриф, держа смычок в другой руке.

– Он удержал с меня семьдесят пять фунтов, потому что меня вырвало в его фургоне.

– Ох, Джулиус.

Джини подошла к нему, но он, не глядя на сестру, отступил. Его так давно не тошнило ни в легковушке, ни в фургоне. Впрочем, он давно не ездил ни на чем таком.

– Мне пришлось поехать в фургоне, на велосипеде по такому снегу никак. Пешком слишком далеко, а Крейг прямо копытом бил, все рвался поскорей поднять эту чертову чугунную ванну.

– Ты сказал ему о маме?

– Конечно, сказал. А он сразу начал выступать: мол, клиент уже оформил заказ, я подведу ребят, ну и прочая его обычная чушь. Не было у меня выбора. И потом, ты же сама сказала, что мне надо пойти на работу. – На шее у Джулиуса напряглись жилы. – Он меня подобрал у «Плуга». По пути туда я кое-как держался, разок попросил его остановиться. Проблевался на обочине.

Впервые с тех пор, как умерла мать, Джини почувствовала, как к глазам подступают слезы, но не из-за Дот, а из-за Джулиуса и из-за того, что он увидел… Что они оба увидели, когда им было по двенадцать лет.

– Ну а на обратном пути – уж не знаю, как так вышло, – продолжал он. – Врасплох меня застало. Накатило быстрее, чем обычно. Я ему уделал всю дверь, и край сиденья, и еще сбоку. На меня самого почти не попало. – Он горько усмехнулся. – Крейг считает, что теперь фургон надо в чистку отдавать. Может, он и прав. Им придется снять пассажирское сиденье. – Переложив в одну руку скрипку и смычок, он порылся в заднем кармане. – Надо бы мне переодеться. А деньги – вот они. Ему пришлось еще и обедом меня накормить, я же с собой ничего не взял.

Джулиус положил на стол двадцатку. Двадцать фунтов за целый день работы.

– Не переживай насчет этого. Мы справимся.

Джини знала, что ни один из них в это не верит. Оба смотрели на деньги.

– Все будет по-прежнему, – сказал он.

– Правда?

Он прижал скрипку подбородком и провел смычком по струнам.

– Нас всегда было трое, верно? Ну а теперь будет двое.

Она опустилась на стул, положила ногу на ногу, взяла гитару и начала играть.

Их двор, площадью в пол-акра, с трех сторон окружала запущенная живая изгородь с прорехами, залатанными отслужившими свое деревяшками: досками, панелями, даже старой дверью. За компостными кучами, парником и большой теплицей в земле копались кролики, угрожая конструкции обрушением. С четвертой стороны, ближайшей к коттеджу, установили более надежный штакетник, чтобы куры не забегали в огород. В центре забора была калитка, выходившая на длинную мощенную кирпичом дорожку; в местах, где кирпич раскрошился, лежали куски бетона и булыжники. Крепкие стропильные доски, проложенные между грядками, расходились от главной дорожки, словно ребра от позвоночника. Сад постепенно поднимался в гору, так что, сидя на скамейке на самом верху, можно было видеть яркие зелено-коричневые грядки, яблони и вишни за старой маслобойней, проселок и буковый лес.

Вокруг дома росли розмарин и тимьян, любисток и дудник, а летом – базилик и эстрагон; у западной границы участка – малина, черная смородина и крыжовник; для защиты от птиц их укрывали сеткой. Двор был обращен на юг и хорошо защищен от ветра, так что растения, не знавшие ни химических удобрений, ни инсектицидов, прекрасно чувствовали себя на здешнем суглинке. Джулиус пытался уговорить Дот и Джини не размениваться по мелочам, а выращивать одну-две культуры. Он считал, что шансы хорошо продать урожай перевешивают риск потерь из-за какого-нибудь вредителя. Но женщины продолжали выращивать множество разных овощей, фруктов и ягод и не позволяли Джулиусу избавиться хоть от чего-нибудь.

Джини провела утро, заново засевая те места, где снег уничтожил самые нежные растения, – большинство, правда, уцелело, и у чеснока, выпустившего зеленые побеги, уже начали формироваться стрелки, томящиеся пока в тончайшей оболочке, похожей на папиросную бумагу. Из-за того, что было холодно, а она уже час провела на корточках, у нее разболелись колени. С прошлого года Джини стала замечать, что ее суставы становятся все менее подвижными, особенно по утрам.

Возясь на грядках, она снова задумалась о том, почему Дот не рассказала о своей болезни ни ей, ни Джулиусу. Мать была упрямой и гордой. Учила их ничего ни у кого не брать, потому что ей было ясно как день: рано или поздно они (особенно если «они» – это власти) непременно потребуют все вернуть, а то и с процентами. Джини не удивилась ни тому, что мать так и не получила бесплатное лекарство, ни тому, что в жестянке оказалось так мало денег, но она поневоле возвращалась к подсчетам: похороны или кремация, гроб, похоронные агенты, катафалк и цветы. Как быть, если ничего этого ты не можешь себе позволить? Закопать мать во дворе?

У задней двери она срезала четыре стебелька розмарина и слегка потерла их между пальцами, чтобы пробудить аромат. Куст слишком разросся, скоро его придется заменить – надо это запомнить и запастись черенками. Поднеся к носу веточки, она сделала глубокий вдох.

В гостиной она разложила розмарин вокруг тела матери, а одну веточку сунула себе за воротник. Дверь она заперла, чтобы не вошла Мод, а окно закрыла, потому что боялась мух и того, что случится, если они слетятся.

Изо рта у нее шел пар; не то чтобы тут уже чувствовался тот самый запах, но она боялась его почувствовать. Теми же ножницами, которыми она срезала розмарин, Джини разрезала на матери ночную рубашку – посередине и по рукавам. Тело под одеждой по цвету напоминало только что собранные грибы. Она осторожно обмыла его теплой водой из миски, которую поставила на комод в углу. Начала с лица, потом перешла к груди и животу, где кожа оставалась мягкой и податливой. Руки и ноги уже окоченели и поддавались с трудом. Закончив, она вышла в палисадник и выплеснула воду на клумбу. Потом поднялась наверх и выбрала одно из платьев Дот – обычное летнее, но милое, бледно-желтое, с орнаментом в виде листьев плюща. Она вдруг поняла, что ей придется пройти через все это – разобрать одежду матери и вообще все ее вещи.