Нерушимые узы (ЛП) - Бри Джей - Страница 46

Я лукаво улыбаюсь ему в ответ:

— Мне это не нужно помнить. У меня для этого есть Группа Привязанных. Я могу беззаботно порхать и всегда думать о людях самое лучшее. Разве не чудесно?

Грифон фыркает и берёт с моей тарелки одну из булочек, игнорируя убийственные взгляды, которые бросает на него Норт. Но я хлопаю ресницами, пока он не накладывает мне взамен ложку картофеля. Я не ожидала, что буду любить это так сильно, но повар всегда невероятно талантлив в том, чтобы точно определить, какие углеводы мне нужны в любой конкретный день.

— Ты никогда и ни о ком не думаешь хорошо, даже о своих Привязанных, так что не неси тут чушь, Оли, — говорит Грифон. Я запускаю в него горошиной, хотя он не так уж и неправ.

Грифон проводит дни в Учебном тактическом центре, тренируя новобранцев, чтобы подготовить их как можно лучше до того, как вспыхнет следующий конфликт. Ни у кого из нас нет сомнений: это вопрос дней, а не недель, прежде чем нас снова атакуют. Сопротивление всегда старалось бросить в нашу сторону всё, что может, не делая перерывов, а новости о смертях уже поутихли. Я чувствую, что мы находимся в затишье перед бурей.

Я провожу дни, перемещаясь между тремя группами, пытаясь помочь, но в основном только мешаю всем. Чаще всего я оказываюсь прижатой к какой‑нибудь твёрдой поверхности. Мои Привязанные так же ненасытны ко мне, как и моя Узы в них. Возможно, я наслаждаюсь их присутствием чуть больше, чем готова признать, — а это очень много.

Я провожу больше времени с Грифоном, чем с остальными, хотя это не фаворитизм. Я отчётливо понимаю, что он только что потерял отца. Его мать, с которой он в ссоре, всё ещё сидит в камерах под Учебным тактическим центром. Она не совсем пленница, но ей недостаточно доверяют, чтобы позволить ходить по улицам Убежища.

Я пыталась заверить их всех, что нормально отношусь к тому, что она на свободе. Не думаю, что она попытается причинить мне вред, и сомневаюсь, что смогла бы, даже если бы попыталась, но её слова всё ещё очень чётко звучат в сознании моих Привязанных. Грифон первым отверг эту идею.

Только после того, как я прихожу навестить его в Учебный тактический центр и он уводит меня в свой маленький кабинет, он наконец раскрывает то, что гложет его всё это время.

Он усаживает меня на стол перед собой и на мгновение кладёт голову мне на колени, наслаждаясь тем, как мои пальцы массируют его кожу головы после того, как я снимаю резинку и запускаю пальцы в его волосы. Я сосредоточена на том, чтобы просто быть здесь для него и предложить ему любое утешение, какое могу: физическое, ментальное, эмоциональное — я здесь для всего этого.

— Мои родители на самом деле не были Привязанными, — бормочет он, уткнувшись в моё бедро, и мои пальцы на мгновение замирают, прежде чем я продолжаю.

— Они делали анализы крови?

Он качает головой:

— Отец отказался. Я попросил Сойера достать их и перепроверить. Он делает это только по моей просьбе, потому что база данных огромная. Потребуются годы, чтобы перепроверить всё, но было что‑то, что я не мог отпустить — то, что сказал бог… и Норт тоже. Поэтому я попросил его. Мама тоже просила не делать этого. Она сказала, что точно знает, что чувствует к отцу, и ей не нужен анализ крови, чтобы подтвердить, что они Привязанные. Полагаю, она ошибалась.

Я слегка хмурюсь, пока мой взгляд блуждает по большой карте всей страны, висящей над его столом. Маленькие флажки отмечают лагеря Сопротивления. Она очень похожа на ту, что мама Атласа прислала нам перед смертью, только здесь много старых лагерей и Пустошей, которые уже ликвидированы.

Я спрашивала его об этом, когда он впервые привёл меня сюда. Он одарил меня робкой улыбкой — настолько непривычной для его лица, что мне почти захотелось сфотографировать этот момент.

— Это доказательство того, что мы действительно что‑то делаем здесь. Доказательство, что мы меняем ситуацию. Что, хотя новые лагеря Сопротивления и Пустоши продолжают появляться, мы всё равно избавляемся от части из них. Может, это и не кажется чем‑то значительным, но для людей, запертых внутри, это огромно. Я должен напоминать себе, что каждая спасённая жизнь может быть просто цифрой в нашей отчётности, но для этого человека — это вся его жизнь. Помнить о мелочах в этой большой неразберихе — вот что помогает мне пережить ночь, когда всё становится слишком тяжёлым.

Мне не нравится, когда он так говорит. Это вызывает лёгкое покалывание страха в животе, но я понимаю, о чём он. Иногда я лежу ночью без сна, слушая их дыхание вокруг себя, и даже в безопасности их объятий не могу снова уснуть.

Я точно понимаю, о чём он говорит.

— Ты правда думаешь, что она не знает? Или просто убедила себя, что знает? Я не могу представить, как можно этого не чувствовать.

Грифон снова качает головой, потираясь лбом о мягкую кожу моего бедра и стонет от силы моих пальцев, массирующих его голову.

— Ты знаешь, каково это, потому что ощутила настоящую Связь между нами. Как иначе они загоняют всех в неправильные Группы Связанных? Если только они действительно не манипулируют сознанием людей… За исключением того, что никто из этих людей не знает, на что на самом деле похожа Группа Связанных. У них просто бабочки в животе от мысли, что кто‑то принадлежит им, и они думают, что этого достаточно. Они не чувствовали, каково это — посмотреть на кого‑то и ощутить, как весь твой мир смещается вокруг оси, так что этот человек становится его центром. Они не знают, каково это — смотреть вперёд и видеть, как твоё сердце живёт и дышит вне твоего тела. Они не понимают, что я почувствовал, когда увидел тебя.

У меня перехватывает горло, и я наклоняюсь, пока не обнимаю его, неуклюже укладываясь на его спину, которая лежит у меня на коленях. Мы — беспорядочная куча конечностей, но это идеально и именно то, что мне нужно в этот момент. И то, что нужно ему тоже.

— Ну, значит, ты не был продуктом Группы Связанных. Норт и Нокс тоже, как и Атлас. Полагаю, остаются только я и Гейб.

Мне никогда не приходило в голову, что я могу перепроверить кровь своих родителей, но, полагаю, способ есть. Нужна ли мне эта информация? Хочу ли я её знать? Изменит ли это то, как я думаю о них? Изменило ли это то, как Грифон думает о своих?

Я не уверена и не хочу сейчас ничего спрашивать у своих Привязанных — по крайней мере, не в этот момент.

Вместо этого я наслаждаюсь тем, как он наслаждается моими прикосновениями, удовольствием от того, что мы тихо находимся здесь вместе. Честно говоря, сейчас этого достаточно.

***

Мысль о том, что мои родители могли не быть Связанными, тяжело давит на меня. Лишь несколько дней спустя, когда я держу куски гипсокартона, чтобы Гейб мог их закрепить, я наконец нахожу способ поговорить с ним об этом — подобрать слова так, чтобы они не звучали разбито, опустошённо или просто неправильно.

— Ты когда‑нибудь задумывался, были ли твои родители Связанными или они тоже были частью схемы Сопротивления?

Мы одни в доме. Атлас только что уехал на одном из квадроциклов за новой порцией затирки и коробками гвоздей для нас, оставив поцелуй мне и хлопнув Гейба по плечу, прежде чем тот приступил к работе. Сейчас он расцветает, освоив основы строительства под наставничеством Гейба. В первый раз, когда Гейб назвал какую‑то его работу идеальной, я видела, как Атлас просиял от гордости.

Мне приходит в голову, что ему никогда раньше не приходилось по‑настоящему ни за что бороться.

Статус Бэссинджер на Восточном побережье делал всю его жизнь очень лёгкой. Я вспоминаю, как он впервые начал тренироваться с нами, со мной и Грифоном. Грифон тогда заявил, что его форма и техника оставляют желать лучшего — из‑за переоценённых тренеров, которым нужны были только деньги и престиж его родителей. Им было наплевать, действительно ли Атлас умеет себя защищать.

Я отчётливо помню, как выглядел Атлас в тот первый раз, когда Грифон назвал его форму идеальной. Атлас испытывает настоящую гордость, когда усердно трудится над чем‑то и делает это правильно — и строительство вместе с тем, кого я теперь вижу как его лучшего друга, не исключение.