Четверокнижие - Лянькэ Янь - Страница 12

Со всей откровенностью сознаюсь в своей ошибке, поскольку не хочу, чтобы наверху раньше времени внесли Пианистку в список преступников, подлежащих усиленному перевоспитанию, ведь она встала на путь исправления и перековки. Меня тревожит только, что Пианистка слишком много времени проводит с Ученым: как бы эрудиция Ученого не вскружила ей голову, не сбила с пути перековки в нового человека. А справедливы ли мои опасения, станет понятно во время массовой выплавки стали.

Так начала выплавляться сталь, на зависть всему миру, яростно и неудержимо. И энтузиазм трудящихся на девяносто девятом участке разгорелся, точно костер, в который плеснули керосина. Поначалу, узнав про массовую выплавку стали, люди только равнодушно усмехались, и казалось, будто зону перевоспитания затянуло бескрайней пеленой скептицизма и глумления. Но когда дошло до дела и Мальчик выделил каждому отряду по две или три плавильные печи, никто больше не смеялся, люди поверили, что массовая выплавка стали — это всерьез и надолго. Сначала нас отвели на экскурсию в соседний участок, показали спектакль с настоящим расстрелом. Потом отвели на экскурсию в деревню за шестьдесят ли от девяносто девятого участка, показали плавильные печи, которые крестьяне сложили на околице, и там мы увидели, как деревенские подвозят к печам домашние котелки, поварешки, ведра, тазы, старые мотыги и зубила, ненужную проволоку, свинцовые грузики, поднимают, ссыпают в печь, разводят огонь. В топку днем и ночью подкладывают дрова и уголь. Пламя с громким воем рвется из печи к самому небу. Деревенские без устали подбрасывают дрова, пламя в печах бушует, и через день или два железо начинает плавиться, мотыги превращаются в раскаленную жижу, заступы кажутся вырезанными из мокрой красной бумаги, и даже молотки с топорами в огне становятся мягкими, точно печеный батат. Спустя три дня инструменты в печи теряют прежние очертания и превращаются в жидкое железо, а к вечеру третьего дня пламя гасят, сырцовую заслонку сверху убирают, одни печи остывают сами, другие поливают холодной водой, и наружу столбом валит густой горячий пар, а еще через пару дней, когда печь достаточно остынет, крестьяне открывают дверцу, и миру является синеватый стальной блин величиною с мельничный жернов.

И воловья повозка доставляет два малых стальных блина и один большой в поселковую управу за несколько десятков ли от деревни.

Оттуда сталь отправляют в уездный центр.

Оказалось, выплавка стали — вовсе не тайна за семью печатями. И девяносто девятый участок, разбившись на отряды, сложил к востоку от лагерной стены шесть плавильных печей, собрал всю железную утварь, которую только можно было найти на участке, — мотыги, лопаты, топоры, заступы, кирки и старую проволоку, давно пылившуюся в кладовой. Часть инструментов оставили, а все ненужное отправили в печи, развели огонь, честь по чести, и спустя несколько дней в наших печах тоже выплавилась сталь.

Через две недели из главного штаба приехала подвода забирать выплавленную сталь, в награду наш участок получил пятьдесят цзиней жирной свинины и тридцать цзиней говядины и баранины. Так с чистого листа началась новая глава нашей жизни, мы выплавляли сталь, пировали мясом, проводили холодную зимнюю пору в веселой суете, в радостных хлопотах, и каждый день был точно новогодний праздник. Мужчины поделились на три группы, одна дежурила у печей, вторая искала металл, который можно отправить на переплавку. Третья разбредалась по простору старого русла, рубила деревья, носила дрова. У женщин было две группы, одна дежурила в столовой и готовила еду на весь участок, вторая вместе с мужчинами ходила за дровами или искала железную утварь. Если среди дня было нечем заняться, в казарму никто не возвращался, люди грелись у печей, беседовали, играли в карты и шахматы, а вместо фигур брали камешки. Однажды кто-то принес к печи здоровенный клубень батата с красной кожурой и золотым нутром, закопал клубень в горячую золу остывающей печи, и через полчаса воздух окрасился золотистым запахом печеного батата.

Вдруг Лаборант потянул меня в сторону, отвел за печь и заговорщицки прошептал:

— Гляди, Пианистка сейчас отдаст свой батат Ученому.

Я недоверчиво на него покосился.

— Вот увидишь, — сказал Лаборант.

Если смотреть в просвет между двумя печами, лучи закатного солнца напоминают разлитую по земле красную жижу. Некогда белые солончаки вытоптаны ногами заключенных, смешаны с черной землей, которую заключенные тащат на подошвах с пересохших по осени водостоев. Закатные лучи окрашивают серые пески бурым, а в ярко-оранжевом свете печного пламени бурый пурпур песков и лиц отливает цыплячьей желтизной, и только лицо Пианистки выделяется среди прочих. На ней короткая алая курточка без пятнышка грязи, шея повязана серым шерстяным шарфом. Когда Пианистка только появилась на девяносто девятом участке, ее блестящие волосы были коротко подстрижены по городской моде, но теперь на спине у нее красуется толстая коса. Пианистка действительно стояла позади Ученого. Ученый играл в карты, на лбу у него дрожала бумажка[10]. Пианистка стояла позади, и красный румянец не мог скрыть нежной и сочной белизны ее кожи — солнце и ветер старого русла будто вовсе не касались ее лица. Пианистка постояла немного, наблюдая за игрой, потом присела на корточки и незаметно положила в карман Ученого кусок батата. Не слышал, что сказал Ученый, но вскоре он сунул карты соседу, вышел из круга и направился к крайней печи — там огляделся по сторонам, убедился, что рядом никого нет, и принялся за батат, устроившись между печью и поленницей.

— Видел? — сказал Лаборант.

Я кивнул.

— Я не первый месяц за ними наблюдаю. И тогда, в кустах на посевной, это они лежали. — Лаборант потянул меня еще дальше в сторону, спрыгнул в солончаковую ложбину, и я последовал его примеру. — Сегодня ночью Ученый дежурит у второй печи. Встречаемся ровно в полночь, — если и на этот раз их упустим, я себе голову откручу.

Я пристально посмотрел в оживленное лицо Лаборанта.

— Я узнавал, за поимку нарушителей полагается как минимум двадцать малых цветков. Двадцать малых цветков можно обменять на четыре больших цветка. — Лаборант вытащил руку из кармана и посчитал на пальцах, распялив ладонь, и пальцы его подрагивали от волнения. — Только сразу договоримся, на этот раз я не согласен делить награду шесть к четырем. Поделим семь к трем, даже так: я заберу пятнадцать цветков, а тебе достанется пять, то есть три к одному.

Лаборант уставился на меня:

— Тебе ничего делать не надо, только побыть свидетелем.

Я застыл на месте.

— Так пойдешь? Если не хочешь, желающий быстро отыщется. Всего и дела — ночью к печам прогуляться.

Я неотрывно глядел на блестящую косу Пианистки.

— Пойдешь? — Лаборант резко выпрямился. — Впрямь отказываешься?

Я тоже встал, посмотрел в лицо Лаборанта, оглядел простор вдали, скользнул взглядом по Ученому, который возвращался, доев свой батат, и решительно кивнул:

— Пойду!

Так все и решилось. Перед самым закатом из столовой послышался свисток к ужину, люди весело вскочили на ноги, точно сытые воробьи. И стайками потянулись к казармам, а дежурные сели у своих печей ждать, когда им принесут ужин. И у второй печи действительно остался Ученый. На прощание он помахал рукой заключенному, которого сменил на посту, велел нести скорее ужин, тот кивнул в ответ, но я заметил, что Пианистка тоже обернулась к Ученому и кивнула.

И все ушли.

У печей мигом стало тихо, как на озере после половодья. Последние лучи заката ложились на землю мелкими блестящими мазками, будто капли мороси. Яркое зарево, клубы белого дыма с треском рвались наружу, пламя напоминало шелковое полотно, покрывающее печные головы. Звук шагов заключенных удалялся, укрывался за стеной и почти смолк, у печей осталось одно безмолвие, казавшееся еще прозрачнее после царившего здесь недавно веселья. Я шел к казармам вместе со всеми, но у поворота замедлил шаг, остановился и вдруг быстро повернул обратно к печам, прямо к Ученому.