Строптивая для Миллиардера (СИ) - Даргевич Екатерина - Страница 24

Эта ночь стала логичным, потрясающим завершением нашего долгого противостояния, где мы оба окончательно сдались друг другу, растворяясь в нежности и безумном ритме, диктуемом нашими замирающими сердцами.

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

Утро встретило меня бодрящим запахом свежесваренного кофе и ощущением абсолютной, дурманящей правильности происходящего. Я открыла глаза и обнаружила, что лежу на твердом плече Виктора, надежно укрытая тяжелым шелковым одеялом. Он уже не спал. Его горячие пальцы медленно, с пугающей нежностью перебирали мои растрепанные волосы, а острый, внимательный взгляд изучал мое лицо так, словно пытался запомнить каждую черточку.

"Нам пора собираться на войну, моя строптивица," — его голос прозвучал низко и бархатисто, отзываясь приятной вибрацией где-то у меня под ребрами. — "Совет директоров начнется через два часа."

Экстренное заседание проходило в самом большом конференц-зале башни "Карпов Групп". Воздух здесь был настолько наэлектризован напряжением, что, казалось, от малейшего неосторожного вздоха могут посыпаться искры. По одну сторону огромного овального стола из полированного красного дерева расположился Михаил Горелов — лощеный, самоуверенный мужчина с надменной улыбкой хищника, который уже почуял вкус чужой крови. Его окружала свита дорогих юристов.

По другую сторону сидел Виктор. Он был пугающе, неестественно спокоен. В его расслабленной позе и тяжелом, немигающем взгляде, устремленном на конкурента, читалась ледяная уверенность человека, который точно знает, что капкан уже захлопнулся. Я сидела по правую руку от Карпова, судорожно сжимая под столом влажные ладони.

"Предлагаю закончить эту бессмысленную прелюдию, Виктор," — вальяжно откинувшись на спинку кресла, произнес Горелов, бросив на стол пухлую папку с документами. — "Пакет акций Илоны передан моему фонду. У меня блокирующий голос. Слияние с азиатскими партнерами отменяется, а твои активы замораживаются до проведения полного аудита. Смирись, ты проиграл."

По залу прокатился тревожный шепоток топ-менеджеров. Валера угрожающе подался вперед, сжимая кулаки, но Карпов остановил его одним коротким, властным жестом. Виктор медленно перевел свой обжигающий взгляд с Горелова на меня, и в его глазах читалась такая безоговорочная вера в мои силы, что вся моя нервная дрожь мгновенно испарилась.

"Прежде чем ты начнешь делить мою компанию, Михаил," — ровным, глубоким голосом произнес Карпов, — "я хочу, чтобы ты выслушал моего ведущего финансового аналитика. Ольга, прошу."

Я поднялась со своего места. Десятки пар глаз скрестились на мне, но сейчас меня это совершенно не волновало. Я открыла свою папку и посмотрела прямо на Горелова.

"Ваши требования юридически ничтожны, Михаил Сергеевич," — мой голос прозвучал твердо и звонко, разрезая напряженную тишину зала. — "Вы утверждаете, что получили право голоса через доверительное управление от кипрского фонда. Однако вы упустили одну критическую деталь в законодательстве юрисдикции, которую сами же и выбрали."

Я вытащила подготовленные распечатки и уверенно положила их на середину стола.

"Согласно поправкам к корпоративному праву Кипра, вступившим в силу ровно месяц назад, любая передача блокирующего пакета акций нерезидентами подлежит обязательной процедуре проверки на предмет мошенничества. Это означает, что с момента подписания документов акции автоматически замораживаются в реестре на тридцать календарных дней. Илона подписала бумаги три дня назад. На данный момент ваш фонд не имеет ни права голоса, ни права блокировать наши сделки. Вы пришли сюда с пустыми руками."

Свита Горелова пришла в лихорадочное движение. Его юристы с перекошенными от паники лицами бросились к планшетам, судорожно проверяя информацию. Лицо конкурента стремительно пошло красными пятнами, его вальяжность испарилась без следа.

"Это еще не конец, Карпов!" — прорычал он, вскакивая со своего места.

"Это именно конец," — ледяным тоном припечатал Виктор. — "Охрана, проводите господина Горелова к выходу."

Как только двери за конкурентом закрылись, конференц-зал взорвался аплодисментами. Топ-менеджеры, еще вчера смотревшие на меня со скепсисом, теперь взирали с абсолютным, искренним уважением. Я больше не была для них случайной фавориткой. Я стала человеком, который своим умом только что спас империю.

Но я видела только Виктора. Он поднялся со своего кресла и подошел ко мне. В его глазах горел такой первобытный, собственнический огонь восхищения, от которого у меня мгновенно пересохло во рту. Он смотрел на меня не как на сотрудника — он смотрел на свою женщину.

"Все свободны," — бросил Карпов, не отрывая от меня своего горящего взгляда. Зал начал стремительно пустеть.

Виктор властно взял меня за руку, переплетая свои горячие пальцы с моими на глазах у всего руководства.

"Ты только что спасла мою империю," — его голос упал до низкого рыка, пробирающего до самых костей. — "А теперь я забираю тебя."

ГЛАВА ТРИТЦАТЬ ПЕРВАЯ

Он не стал дожидаться, пока мы доедем до пентхауса. Карпов уверенно, не терпя возражений, повел меня по коридору прямо в свой огромный личный кабинет. Едва мы переступили порог, он нажал кнопку на пульте, опуская плотные жалюзи на панорамных окнах, и с глухим щелчком провернул замок в тяжелой дубовой двери.

Одним слитным, хищным броском он оказался рядом, вжимая меня спиной в прохладную деревянную панель.

"Я больше не буду играть в благородство и выдерживать дистанцию," — хрипло выдохнул Виктор прямо мне в губы. — "Я больше не буду спрашивать у тебя разрешений, Оля. Потому что ты моя. Вся, целиком и полностью."

В его словах не было жестокости — только абсолютная, сокрушительная мужская уверенность, которой невозможно было сопротивляться. Вся моя выстроенная годами гордость сгорела дотла в этом пожаре адреналина и первобытной потребности принадлежать ему.

Его губы накрыли мои с такой собственнической силой, что из моей груди вырвался тихий стон. Карпов целовал меня так же, как уничтожал своих врагов — захватывая территорию и требуя безоговорочной капитуляции. Его большие ладони скользнули под пиджак моего строгого костюма, обжигая кожу сквозь тонкое кружево белья. Я отчаянно вцепилась пальцами в его широкие плечи. Подхватив меня под бедра, он одним властным движением оторвал меня от пола, и я рефлекторно обвила ногами его талию.

Это было дико, отчаянно и невероятно глубоко. Мы стирали в порошок весь тот стресс, который давил на нас последние дни, доказывая друг другу свою принадлежность без единого слова.

Позже, когда мы вернулись в его пентхаус, напряжение окончательно отпустило нас. Мы проспали почти до следующего утра.

Проснувшись, я обнаружила, что Виктора снова нет рядом — видимо, он ушел в душ или спустился на кухню. Накинув его объемную мужскую рубашку, которая пахла его терпким парфюмом, я босиком побрела по залитому солнцем коридору. Мой взгляд зацепился за приоткрытую дверь его домашнего кабинета. Я зашла внутрь, намереваясь найти ручку, чтобы оставить ему шутливую записку на столе, и случайно потянула на себя верхний ящик массивного дубового стола.

Я замерла, перестав дышать.

В ящике не было документов или корпоративных контрактов. Там лежали десятки плотных листов бумаги, исчерченных черным углем. На первом портрете была я — в том самом скромном синем платье, с короной на голове в момент моей победы. На втором — мой профиль, когда я отвернулась от него на террасе под дождем. На третьем — я, спящая, с разметавшимися по подушке волосами.

Каждый штрих, каждая линия дышали такой маниакальной, пронзительной нежностью и одержимостью, что у меня на глаза навернулись слезы. Он рисовал меня. Не абстрактные пейзажи, не свою погибшую первую любовь. Он рисовал меня с того самого дня, как увидел.