Колье примадонны - Александрова Наталья Николаевна - Страница 2

У самой Машки была куча родни, их у родителей было пятеро. Да и каждый родитель тоже был из большой семьи, поэтому родных у нее было немерено. Но… Учительница просила рассказать о семье, и Машка принялась перечислять: Олька, Дашка, Сережка…

Минут через пять Митька Шанежкин прервал ее:

– Ты бы лучше телефонную книгу читала, там хоть фамилии есть, все-таки интереснее.

– Зачем фамилии? – удивилась Машка, она, как мы выяснили со временем, была туповата. – У нас у всех одна фамилия.

Митька поднял глаза к потолку и сказал, что его семья состоит из четырех человек: он, мама, папа и собака Менди, это сокращение от Медианы.

Щенок был породистый, и нужно было обязательно назвать его на букву «М».

– Ну и имечко! – фыркнула Машка. – Лучше, что ли, придумать не могли?

– Я хотел Машей назвать, – серьезно ответил Митька, – мама не разрешила, у нее начальница Мария Ивановна. Такая злобная, сидит в кабинете и лает, как собака из будки.

Тут, наконец, до кое-кого из детей что-то дошло, и полкласса рассмеялись. Машка ничего не поняла.

Учительница кусала губы, чтобы не расхохотаться и не уронить свой педагогический авторитет, затем посмотрела на часы и сказала, что продолжим потом. Меня про семью она больше не спрашивала, но я сама задумалась.

Почему у нас с мамой никого нету? Ну ладно, я допускаю, что у мамы тоже не было отца, но ведь мать-то у нее должна быть? Или она круглая сирота?

Что-то мне подсказало тогда, что не стоит задавать маме эти вопросы. В свое время я здорово испугалась ее чужого, помертвевшего лица.

Не было никакой соседки рядом, которая знала бы маму с детства и просветила меня. В этот дом мы переехали, когда мне было полтора года, а с соседями мама не то чтобы не дружила, но не общалась близко. То есть она всегда была с ними вежлива и меня к этому приучила, но не бегала по соседкам за солью и не звонила в дверь в праздник с пирогами. И к нам никто не звонил.

И подруг у мамы не было, то есть были знакомые, сослуживцы, но никогда не торчали у нас дома развеселые, не слишком молодые уже девицы, которые выпивали на кухне и жаловались, что их бросил очередной хахаль.

Не подумайте, что я в детстве была такая умная, это все я осознала потом, когда сидела в тоске, вспоминая нашу жизнь с мамой. То есть когда мамы уже не стало.

Я перевела дыхание, чтобы удержать спазм. Как подумаю, что мамы нет – так горло сжимает стальная рука. И дышать невозможно.

«Это спазм, – говорила доктор, – лучше бы плакала, рыдала, головой о стенку билась, тогда бы и полегчало».

Плакать не получалось. Но я научилась контролировать спазм.

Сейчас я встала и прошлась по комнате, затем осторожно приблизилась к той самой только что обнаруженной двери в стене. От движения стальная рука, сжимавшая мое горло, немного ослабела, и теперь можно сделать вдох, потом выдох, потом еще вдох…

Не думать, не думать о маме… сейчас у меня более насущные проблемы.

Я стою перед полуоткрытой дверью, за которой… за которой… за которой…

Мне очень трудно было даже мысленно произнести это ужасное слово: труп.

Но ежу понятно, что там, за этой злополучной дверью, может быть только труп.

Так, только этого мне не хватало! Вот спасибо Таньке-пьянице, устроила мне такую подлянку. За что только?

За то, тут же поняла я, что я такая невезучая. Так что Танька не виновата, это судьба у меня такая. Карма.

Первым моим побуждением было сейчас же сбежать из этой квартиры, оставив все как есть. Переночевать на вокзале, в аэропорту, да хоть в аду на раскаленной сковородке, только не оставаться здесь.

Но потом я поняла, что ни к чему хорошему это не приведет. Во-первых, ночевать на вокзале – это чревато. Опасно, в конце концов. Там такие личности ошиваются – мигом ограбят, разденут, последние вещи и деньги отберут, хорошо, если не прирежут. Впрочем, денег у меня и так нету.

Вот именно, куда я пойду, если нет у меня ничего, кроме вон того чемодана на колесиках, заполненного только носильными вещами – эта сволочь Раиса и половины не отдала.

Тогда, может быть, закрыть дверь, заклеить дыру в обоях и продолжать жить, как будто ничего не случилось?

Но тут же я отчетливо представила, как буду днем и ночью (особенно ночью) пристально смотреть на эту стену и думать о том, что за ней спрятано.

Да я глаз сомкнуть не смогу!

Что делать, что делать? Я снова отскочила от злополучной стены, пересекла комнату, споткнулась о старое кресло и нащупала на стене выключатель.

Яркий электрический свет залил комнату, вытеснив обманчивый свет луны. При этом свете все предметы вернули свое истинное обличье, и тут же я как будто протрезвела.

Ко мне пришла первая за эту ночь здравая мысль.

Почему я сразу поверила, что там, за этой дверью, действительно труп? Ведь труп не мог так хорошо сохраниться. Он должен был сгнить, разложиться, в конце концов, превратиться в скелет!

Для начала из-за двери должно было ужасно пахнуть! А оттуда пахло только застарелой пылью и обойным клеем.

Так, может быть, я зря впала в панику?

Я сосчитала до десяти, чтобы немного успокоиться, и снова подошла к скрытой под обоями двери.

Открыла ее пошире и шагнула вперед.

Я оказалась в тесной и пыльной кладовке – такие кладовки еще называли тещиной комнатой. Там был сложен какой-то хлам, но я на него не смотрела.

Прямо посреди кладовки на стуле с жесткой прямой спинкой сидела женщина в вечернем платье. Красивая, нарядная, со сверкающим ожерельем на шее… Она ничуть не была похожа на полусгнивший труп и уж тем более на скелет.

Я протерла глаза. Я потрясла головой. Я подергала себя за уши – говорят, такое помогает прийти в себя.

Конечно, это был не труп и не скелет. И уж тем более не живая женщина. Это был самый обычный манекен. Из тех, которые сидят в витринах магазинов одежды.

И платье на ней было только на первый взгляд приличное – хоть и длинное, оно было сшито на живую нитку из дешевой обивочной ткани. Только при лунном свете его можно было принять за роскошное вечернее платье.

Но на шее у манекена действительно было колье. Или ожерелье – не знаю, чем одно отличается от другого.

Ожерелье было красивое – несколько крупных голубых искрящихся камней, обрамленных в золото, и в центре – особенно красивый, овальный, очень большой…

Неужели это сапфиры?

Никогда в жизни я не видела настоящих драгоценных камней и совершенно не разбиралась в них, но эти камни были очень красивые и так сверкали…

В кладовке было полутемно, свет от лампочки в комнате почти не попадал внутрь, я нашла свой телефон, который валялся у дивана, и тщательно разглядела свою находку.

Тот, кто посадил манекен на стул, постарался придать ему свободную позу. Одна рука была откинута в сторону, как будто женщина на что-то показывала, ног под платьем не было видно.

Платье, как я уже говорила, было из дешевой обивочной материи, но не разорвалось, потому что ткань синтетическая. Цвет теперь выглядел непонятным, похоже, что серый, наверное, от грязи, от многолетней слежавшейся пыли.

Вот грязи и пыли в этой кладовке было навалом. Собственно, кроме стула и манекена, там больше не было ничего. Ну пара рулонов старых обоев, банка с засохшей краской, то, что осталось от ремонта (только похоже, что ремонт этот был лет сто назад).

С потолка свисали клочья пыли, в углу была порванная коробка с обойным клеем, и он почему-то очень противно пахнул.

На голове манекена пыль лежала тонким слоем. Я сдуру дунула и тут же расчихалась до того сильно, что с манекена свалился парик. Ну да, естественно, это был парик.

Но… волосы изначально были длинные и уложены в прическу явно непрофессионально, просто в узел, и шпильки вставлены кое-как. И… похоже, что волосы человеческие.

Парик выпал у меня из рук. С другой стороны, когда не было искусственных волос, парики делали из натуральных.

Теперь я смогла разглядеть лицо манекена, оно было раскрашено очень неумело – глаза и губы… да это же обычная помада! Только пыли налипло на нее очень много.