Ведунья. Черные топи - Росман Алиса - Страница 9

— Вернулась? Есть принесла?

— Принесла, — сказала я. — Молоко купила. Для тебя.

— Молоко! — домовой оживился, завозился. — Хорошо!

Я зашла в дом, закрыла дверь, прислонилась к ней спиной.

Помолвка.

— Не мое это дело, — прошептала я в темноту. — Совсем не мое.

Но сердце сжалось так, что стало трудно дышать.

Глава 8

Ужин я готовила молча, двигаясь по избе как сомнамбула.

Руки делали свое, а мысли бродили где-то далеко — вокруг усадьбы, вокруг Радомира, вокруг молодой женщины в дорогой шубке, которая теперь, наверное, сидит в гостиной и пьет чай из тонкой фарфоровой чашки.

— Соль! — пискнул домовой у меня под локтем.

Я вздрогнула, очнулась. Оказалось, что уже засыпала кашу и теперь стояла с горстью соли над котлом, готовая высыпать ее туда без меры.

— Спасибо, — буркнула я, отмеряя правильно.

Домовой сидел на краю стола, свесив ноги, и смотрел на меня с выражением старого ворчливого деда.

— Ты какая-то... не такая, — изрек он. — Мыслями далеко.

— Нормальная я, — отрезала я, помешивая кашу. — Устала просто. Дорога дальняя.

Домовой не поверил, это было написано на его сморщенной мордочке. Но спорить не стал — только вздохнул и сполз со стола, направляясь к печи.

Каша получилась жидковатой, но сытной. Я разложила по плошкам себе и домовому, покрошила хлеб, налила молока. Домовой уплетал за обе щеки, причмокивая и довольно жмурясь, а я ела медленно, без аппетита.

После ужина принялась за уборку. Домовой, к моему удивлению, не полез на печку отлеживаться, а принялся помогать. Он шустро смахнул пыль с полок, поправил пучки трав, висящие под потолком, и даже подмел пол своим лохматым хвостом, чем вызвал у меня невольную улыбку.

— Ты не обязан, — сказала я, вытирая стол.

— Надо, — серьезно ответил домовой. — Ты меня приютила, накормила. Я теперь твой дом берегу. Это моя работа.

Я посмотрела на него — маленького, лохматого, серьезного — и вдруг почувствовала, как на душе становится чуть теплее. Одной жить действительно было скучно. Иногда так скучно, что хотелось выть на луну. А теперь в избе было уютнее, что ли. Жилее.

— Спасибо, — сказала я тихо.

Домовой фыркнул, смущенно отвернулся и полез на печку, бормоча что-то про «хозяйку, которая благодарности раздает, а сама грустная ходит».

Я усмехнулась и покачала головой.

Ночь опустилась на лес быстро, как черная вода, заливающая всё вокруг. Луна еще не взошла, и за окнами было хоть глаз выколи. Домовой давно сопел на печи, Мокрец спал под крыльцом, Жулик устроился на своем насесте и дремал, изредка вздрагивая во сне.

А я сидела на лавке и смотрела на стопку книг.

Четыре тома. Самые любимые. Те, что я брала чаще всего и возвращала в последнюю очередь, потому что не могла расстаться.

Один — сборник старинных сказаний, другой — травник с рисунками неизвестного мастера, третий — повести о дальних странах, четвертый — тоненькая книжечка стихов, которую я выучила почти наизусть.

Я провела пальцами по корешкам. Кожа переплета была гладкой, теплой — они хранили тепло его дома. Или мне только казалось?

— Надо вернуть, — сказала я себе вслух. — И больше не брать.

Голос прозвучал глухо, неуверенно. Я откашлялась, повторила тверже:

— Надо вернуть. Хватит воровать. Хватит прятаться. Хватит…

Я не договорила.

Хватит чего? Надеяться? Мечтать? Представлять, как однажды он поймет, что это я читаю его книги, и не рассердится, а улыбнется? Глупости.

Всё глупости. У него теперь есть та, с кем можно читать книги по-настоящему. Сидеть рядом, у камина, переворачивать страницы вместе. Не крадучись, не тайком.

Я встала, сунула книги в холщовый мешок, накинула темный плащ. Подошла к двери, прислушалась. Тишина. Только лес шуршит за стеной, да сверчок за печкой стрекочет.

Домовой приоткрыл один глаз, глянул на меня из-за печи.

— Куда? — шепотом спросил он.

— По делу, — ответила я так же тихо. — Скоро вернусь. Ты спи.

Он хотел что-то сказать — я это поняла по шевелению усов, — но передумал. Только вздохнул и снова закрыл глаза.

Я выскользнула за дверь.

Лес в эту ночь был тих. Не то чтобы он спал — Черные Топи никогда не спят, — но затаился, прислушиваясь к чему-то, что ведомо только ему. Луна еще не взошла, но небо уже светлело, и в этом сером, молочном свете деревья казались призраками.

Я шла быстро, не зажигая огня. Тропу знала наизусть — каждый поворот, каждую корягу, каждое болотце, где можно увязнуть по колено. Мешок с книгами бил по боку, и я придерживала его рукой, чтобы не гремели корешки.

До усадьбы добралась меньше чем за час. Остановилась на опушке, прислушиваясь.

В доме почти все окна были темны. Только на втором этаже, там, где кабинет Радомира, горела свеча. Но я знала, что в библиотеку можно попасть с другой стороны, через малое окно, которое выходит в сад.

Окно это всегда было неплотно прикрыто — то ли слуги забывали закрыть, то ли сама рама перекосилась от времени.

Я обогнула усадьбу, стараясь ступать по траве, а не по гравию. Мелькнула тень — и я прижалась к стене, затаив дыхание. Кот? Собака? Нет, показалось. Тихо.

Окно было на месте. Приоткрыто ровно настолько, чтобы просунуть руку. Я огляделась — никого — и поддела раму пальцами. Дерево скрипнуло, но негромко, не громче ночной птицы.

Я подтянулась, перекинула ногу через подоконник, втиснулась в проем. Внутри было темно и пахло старыми книгами, пылью и воском. Я знала этот запах. Любила его.

Заползать внутрь с мешком было неудобно. Я зацепилась плащом за что-то, чертыхнулась про себя, дернулась — и наконец-то перевалилась через подоконник, оказавшись по пояс внутри. Еще одно усилие — и вот я стою на коленях на широком подоконнике, отряхиваясь, сжимая мешок в руке.

Я перевела дыхание. Опустила ноги вниз, ища пол.

Ступни коснулись твердых досок. Я выпрямилась, поправила плащ, повернулась, чтобы закрыть окно…

И замерла.

Свеча. На столе, у самого окна, горела свеча. Одна-единственная, тонкий язычок пламени, которого мгновение назад не было. Или я не заметила? Или…

Я медленно, очень медленно повернула голову.

Он сидел в кресле. В глубоком, кожаном кресле, которое стояло в углу библиотеки, там, куда не сразу падал свет. Сидел, откинувшись на спинку, положив руки на подлокотники. И смотрел на меня.

Радомир.

Серые глаза в полумраке казались почти черными. Лица я не видела — только блеск глаз, скулу, освещенную сбоку, тяжелую линию челюсти. Он не двигался. Не говорил. Просто смотрел, как я залезаю в окно, как отряхиваюсь, как ищу ногами пол.

Я стояла, прижав к груди мешок с книгами, и чувствовала, как кровь отливает от лица, а потом приливает обратно, обжигая щеки.

— Я... — голос сел. Я откашлялась. — Я думала, никого нет.

Он молчал. Только усмехнулся — я это увидела по тени, скользнувшей по его лицу.

— Я всегда здесь в это время, — сказал он наконец. Голос низкий, спокойный. Без насмешки. Без злости. — Читаю. Ты должна была это знать.

Я должна была это знать. Потому что я бывала здесь много раз. Потому что я знала распорядок его ночей — знала, когда он ложится, когда встает, когда сидит в кабинете, а когда уходит спать. Или думала, что знала.

— Я... принесла книги, — выдохнула я, протягивая мешок вперед, как щит. — Вернуть. Я хотела... больше не буду. Честно.

Он посмотрел на мешок. Потом на меня. И вдруг поднялся из кресла.

Я попятилась. Спина уперлась в подоконник.

Он сделал шаг ко мне. Потом еще один. Теперь я видела его лицо — не вполовину, не в тени, а целиком. Свеча высветила морщины у глаз, седые пряди у висков, эту его вечную, немного усталую усмешку. Он был в простой рубахе, без кафтана, волосы растрепаны — видимо, уже собирался спать.

— Книги, — повторил он, останавливаясь в шаге от меня. — Значит, ты пришла вернуть книги.