Скажи им, что солгала - Леффлер Лора - Страница 4

– Тебе что досталось? – спросила Уиллоу и, когда Анна не ответила, уточнила: – Похоть, алчность, гордыня?

– О! – сообразила Анна. – Гордыня и зависть.

Уиллоу задрала одну бровь.

– Поменяемся? – предложила она. – Я очень хотела гордыню.

Анна стянула с плеча рюкзак и из внутреннего кармана достала бумажки, которые аккуратно туда убрала. Все было словно во сне. Она не знала, почему отдала бумажку Уиллоу – просто хотела помочь ее творческому замыслу.

Уиллоу вложила ей в руку свою.

Она опустила глаза.

Гнев.

До следующего занятия «Двух Измерений» оставалась неделя, и Анна, к собственному изумлению, все это время повсюду высматривала Уиллоу – в каждой аудитории и общежитии, столовой и туалете, на каждой лужайке и дорожке. В школе у нее не было друзей. Люди в Бексли почти боялись ее, стараясь держаться подальше от всей семьи Вон, словно болезнь Генри делала их заразными. Генри и его судороги, Генри и его симптомы, Генри и его визиты к врачу, Генри, Генри, Генри. Их маленький желтый домик был отгорожен от всего мира. Анна никогда не ночевала у подружек и не ходила на дни рождения. Не было ни командных спортивных игр, ни кружков после уроков, ни дискотек. Даже нянь и то не было. Ее родители все свое время посвящали Генри, и на других взрослых у них не оставалось сил. Никаких друзей семьи или вечеринок с соседями. Поэтому Анна не научилась заводить знакомства. Дома у нее были краски и кисти, альбомы по живописи, которые она приносила из библиотеки, – они и составляли ей компанию. В школе – уроки изобразительного искусства, где ее талант блистал и учителя восхищались ею. Многие годы Анне этого хватало. Казалось, большего она и не заслуживает.

Но Уиллоу будто что-то разбудила в ней. Анна носила с собой бумажки, которые получила от Кейпа, искала Уиллоу на других лекциях: введении в историю искусства, где встретилась с Лиззи, английской литературе, где с трудом продиралась сквозь «Беовульфа», испанском, потому что иностранный язык входил в обязательную программу, введении в геологию, потому что естественные науки студенты тоже изучали. Нигде она не могла толком сосредоточиться – даже на истории искусства, потому что они начали с наскальных рисунков в Ласко[15], а Анна не интересовалась доисторическими временами. Она хотела знать, как создавать искусство сейчас.

Вместо этого она размышляла о студии и проекте со смертными грехами, о двух словах, лежавших в ее рюкзаке: зависть и гнев. С завистью трудностей не возникло: она испытывала зависть постоянно, к каждому художнику, упомянутому в учебниках. Но гнев? Она подумала было о Генри, но сразу отбросила эту мысль. Нет. Она не знала, что такое гнев.

Геология проходила с семи до десяти вчера по понедельникам, и было уже темно, когда Анна вышла из естественно-научного корпуса. Она жила в кампусе всего одиннадцать дней и все еще училась ориентироваться среди его лужаек, библиотек и тропинок. Небольшой университет Болвин – всего на две тысячи студентов – занимал площадь больше семисот акров. Анне казалось, что вокруг всегда безлюдно, особенно по вечерам. Большую часть пути она держалась освещенных тротуаров, но едва за деревьями показалась крытая серой черепицей крыша ее общежития, припустила напрямик через Северный сквер.

На полдороге она заметила движение возле кустов.

Анна обернулась. Ничего.

Подгоняемая испугом, она прибавила ходу. Через пару шагов почувствовала, как что-то приближается сзади – похоже, за ней гнались. Она резко развернулась.

Перед глазами, как взрыв, вспыхнул свет.

Анна подняла руки и невольно охнула. Крепко зажмурилась, готовясь, что ее схватят за плечи, ожидая нападения, насилия, но ничего такого не последовало. Единственное, что она услышала, – смех. Жизнерадостный. Девичий.

Она открыла глаза.

Уиллоу.

Девушка, о которой Анна думала всю неделю, стояла прямо перед ней, словно Анна вызвала ее силой мысли. И улыбалась, держа на весу перед собой громоздкий Canon Rebel.

– Ты меня напугала, – сказала Анна.

– Прости. – Уиллоу надела крышку на объектив и повесила камеру на плечо. – Ты была такая красивая, когда шла одна по дорожке, я просто обязана была тебя снять.

В груди у Анны разлилось тепло. Она опустила глаза на свои джинсы, грязные и мокрые от сырой травы, на свои уродливые сандалии и футболку не по размеру.

Красивая, подумала она. Я красивая.

Она знала, что одета плохо, но, возможно, это подходило ее новому окружению, новой подруге.

– Анна, верно? – сказала Уиллоу. – С «Двух Измерений» у Кейпа.

– Анна, да.

– Уиллоу, – напомнила та, будто Анна могла забыть.

– Ты фотограф?

Уиллоу хитро улыбнулась.

– Среди прочего.

Среди чего прочего? – хотелось ей спросить, но Анна себе не позволила. Нельзя было сломать доверие, зарождавшееся между ними. Но и отпускать Уиллоу просто так она не собиралась. Ей одновременно хотелось узнать о ней все и показать, что она тоже не промах.

– Что ты тут делаешь?

– Просто гуляю, – сказала Уиллоу. – Делаю фотки.

С верхнего угла здания на лицо Уиллоу упал луч света, и Анне вспомнился портрет Пикассо с занятий – лицо в осколках.

Уиллоу вытащила из заднего кармана джинсов серебряную фляжку, отвинтила крышечку, сделала глоток и протянула Анне.

– На.

Анна прижала руки к бокам.

– Что это?

– Водка и немножко клюквенного сока.

Анна никогда не пила водку. Однажды, запершись в своей спальне, она попробовала пиво, но на вкус оно было горько-кислым, и, кое-как допив бутылку, она сразу свалилась спать.

Она покачала головой.

– Я не буду.

Уиллоу опустила фляжку.

– Задание уже сделала?

– Еще нет. – Анна пока не придумала, как изобразить гнев, и опасалась, что у нее ничего не выйдет. – А ты?

Снова эта полуулыбка.

– О да, давно уже.

Анна почувствовала неприятное посасывание под ложечкой и чуть не расхохоталась. А вот и зависть, очень кстати.

– Везет.

Уиллоу пожала плечами, сделала еще глоток из фляжки и затолкала ее обратно в карман. На ее лице появилось странное выражение. Она снова подняла камеру.

– Можно сделать еще фото? Ты такая худая, как Кейт Мосс. Типа, идеальная модель.

Анна так и раздулась от гордости.

– Конечно.

– Вот так, – сказала Уиллоу, снимая с плеча Анны рюкзак и опуская его на траву. Она взяла Анну за запястья и подвела к гигантскому старому дубу. – Встань здесь.

Уиллоу сделала шаг назад, поднеся камеру к лицу.

– А теперь иди на меня. Смотри в камеру. Прямо в объектив.

Анна пошла, ощущая удивительное спокойствие и улыбаясь Уиллоу за глазком камеры.

– Погоди, – сказала та, опуская фотоаппарат. – Вернись назад. Теперь не улыбайся. Сделай непроницаемое лицо. Такое… пустое.

Анна сделала, как было велено. Зашагала по траве как робот. Машина. Или призрак. Она слышала быстрые щелчки фотоаппарата, но не реагировала на них.

– Йес! – вскликнула Уиллоу, и, когда Анна практически наткнулась на нее, опустила камеру. – Должно получиться прекрасно. Я тебе покажу, как только проявлю пленку.

Анна постепенно приходила в себя. Она улыбнулась:

– Ладно.

Уиллоу надела крышку на объектив.

– Увидимся в классе, – сказала она и повернулась в противоположную от общежития Анны сторону.

Анна еще мгновение постояла молча, радуясь тому, что послужила искусству и ее назвали моделью, неожиданно возгордившаяся – до такой степени, что сама не верила себе.

– До скорого! – крикнула она, когда к ней наконец вернулся дар речи.

Я была одна, когда рухнула вторая башня. Ты не позвонила из полиции, как я рассчитывала, но к тому времени стало ясно, что ты и не смогла бы. Майло сломал наш домашний телефон, а мой сотовый не работал. Связь отключилась. Вышка в центре пострадала в результате теракта, кабели между Манхэттеном и Бруклином оборвались, а шквал звонков перегрузил еще работавшие линии, и вызовы не проходили.