Узница Короля Проклятых - Соболева Ульяна "ramzena" - Страница 1

Annotation

Амон Моннери - Король Проклятых. Вампир. Первородный. Ему более 800 лет, у него нет сердца в прямом смысле этого слова, он жестокий садист, психопат и хищник. Женщины для него игрушки и еда. Он пожирает их тела, души, эмоции. Но однажды придет ОНА и его голод сожрет их обоих.

Она медсестра, сердобольная, нежная, хрупкая. Ей срочно нужны деньги - мать умирает...Странное предложение о работе дает ей надежду. Она не представляет, что ее выбрали как бабочку для жуткого монстра.

Сможет ли невинная, хрупкая медсестра Мария вернуть сердце чудовища...

Голод и жажда

Жестокий вампир психопат

Готика

Ульяна Соболева

Глава

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Конец ознакомительного фрагмента.

Ульяна Соболева

Узница Короля Проклятых

Глава

Узница короля проклятых

Ульяна Соболева

Аннотация:

Амон Моннери - Король Проклятых. Вампир. Первородный. Ему более 800 лет, у него нет сердца в прямом смысле этого слова, он жестокий садист, психопат и хищник. Женщины для него игрушки и еда. Он пожирает их тела, души, эмоции. Но однажды придет ОНА и его голод сожрет их обоих.

Она медсестра, сердобольная, нежная, хрупкая. Ей срочно нужны деньги - мать умирает...Странное предложение о работе дает ей надежду. Она не представляет, что ее выбрали как бабочку для жуткого монстра.

Сможет ли невинная, хрупкая медсестра Мария вернуть сердце чудовища...

Глава 1

“Знаете, в чём главная трагедия самоотверженности?

В том, что однажды ты просыпаешься и понимаешь — внутри больше ничего не осталось.

Ни для других, ни для себя.”

Рука соскользнула с кровати, пальцы нащупали пульс на тонком запястье. Слабый. Слишком слабый. Мерное тиканье напольных часов отсчитывало секунды жизни, которые я пыталась удержать за хрупкие ниточки своего долга.

Мать спала. Её дыхание — рваное, поверхностное — заставляло меня вздрагивать каждый раз, когда между вдохами возникала пауза дольше обычного. Я замирала, не дыша сама, и снова запускала сердце, только услышав свистящий звук втянутого ею воздуха.

Так мы дышали вместе — она и я. Чужими лёгкими. Чужой жизнью.

Тяжёлые шторы пропускали размытый свет уличных фонарей, разбавляя густую темноту комнаты. На тумбочке стояли пластиковые баночки — разноцветные солдатики моего ежедневного боя со смертью. Пустые. Почти все.

Я посмотрела на часы. 3:17. До смены в больнице оставалось меньше четырёх часов. Нужно было хотя бы немного поспать, но сон не шёл.

Деньги. Деньги. Деньги. Эта мысль выжигала мозг, пульсировала в висках, не давала дышать. Неоплаченные счета стопкой лежали на кухонном столе. Их я тоже чувствовала — физически — будто бумага весила тонны.

Квартира. Квартира, в которой я не могла себе позволить даже включить отопление на полную мощность. Мы с матерью спали в одной комнате — так было теплее. И дешевле.

Я откинулась на спинку стула, чувствуя, как ноет спина. Вот уже два года я не знаю, что такое выспаться. Просто не могу себе этого позволить. Ни выспаться, ни купить новую одежду, ни сходить в кино, ни поговорить с кем-то о чём-то, кроме анализов, лекарств и прогнозов.

Я потёрла глаза. Они болели. В последнее время всё болело — глаза, спина, голова. Внутри. Снаружи. Будто моё тело медленно сдавалось, признавая поражение в этой бесконечной борьбе.

В больнице дела шли не лучше. «Слишком мягкая» — так говорила старшая медсестра. «Слишком мягкая для этой работы». Будто сострадание — недостаток. Будто умение плакать над чужой болью — профессиональная непригодность.

Я откинула прядь волос с лица. Когда я последний раз стриглась? Красилась? Смотрела в зеркало не для того, чтобы проверить, насколько заметны синяки под глазами?

Вздохнув, я взяла потрёпанный блокнот — мой ежедневник, расписание лекарств, счётная книга — всё в одном. Открыла его, пролистала страницы с записями о дозировках, временем приёма, побочными эффектами.

Строчки плыли перед глазами, сливаясь в однородную массу бесконечных обязательств.

Видите ли, есть определённая ирония в том, что, спасая других, ты медленно убиваешь себя. Но выбора у меня не было. Никогда не было.

Мама негромко застонала во сне. Я тут же подскочила, поправила подушку, проверила капельницу.

— Всё хорошо, мам. Всё хорошо, — прошептала я, зная, что она не слышит.

Кому я на самом деле это говорила? Себе?

Когда в жизни нет ничего хорошего, эти слова становятся мантрой. Защитным заклинанием. Ложью, в которую отчаянно хочешь верить.

-----

Утро началось с протечки на кухне. Старые трубы не выдержали ночных заморозков, и теперь тонкая струйка воды размеренно капала в подставленный тазик. Звук — монотонный, как метроном — отсчитывал минуты моего паршивого утра.

— Блядь, — я редко ругалась вслух, но сегодня был тот случай, когда сдержаться не получалось.

Сантехник будет стоить денег. Денег, которых нет.

Я машинально открыла холодильник. Полпакета молока. Полбатона. Плавленый сырок неизвестной давности. Продукты, как и моя жизнь, существовали в режиме «полу-».

Поставив чайник, я вернулась в комнату, чтобы дать матери утренние лекарства. Её глаза — мутные, будто затянутые плёнкой — медленно открылись, когда я присела на край кровати.

— Доброе утро, — произнесла я с фальшивой бодростью. — Как ты себя чувствуешь сегодня?

Она посмотрела на меня так, будто пыталась вспомнить, кто я. Эти моменты душили меня изнутри — моменты, когда мать не узнавала собственную дочь.

— Холодно, — наконец прошептала она.

Я натянула одеяло выше.

— Скоро будет теплее. Обещаю.

Ещё одна ложь для коллекции. Теплее не будет. Ни сегодня, ни завтра.

Мать сделала глоток воды, с трудом проглотила таблетки. Её пальцы — иссохшие, с синими прожилками вен — судорожно сжали мою руку.

— Ты хорошая дочь, Мария, — выдохнула она.

Меня затрясло изнутри. Это была первая осмысленная фраза за последние три дня. Проблеск сознания посреди моря забытья.

— Отдыхай, мам, — я осторожно освободила руку. — Я приготовлю завтрак.

В коридоре я прислонилась к стене, пытаясь дышать сквозь спазм, сжавший горло. Знаете, что самое страшное в медленном умирании близкого человека? Не боль, не страх, не усталость. А эти короткие моменты просветления, которые дарят надежду — ложную, жестокую, разрывающую на части.

Звук кипящего чайника вернул меня к реальности.

Я механически намазала масло на хлеб, отпила безвкусный чай. Сил не было даже на то, чтобы прожевать этот жалкий завтрак. Внутри растекалась знакомая пустота — та, что приходит, когда понимаешь: сегодня будет точно таким же, как вчера. И завтра. И послезавтра.

Телефон пискнул. Сообщение от Анны Павловны, старшей медсестры.

«Зайди перед сменой в мой кабинет».

Я закрыла глаза. Сглотнула. Предчувствие беды скрутило желудок в тугой узел.

-----

Больница встретила меня привычным запахом — смесью антисептика, старых простыней и безнадежности. Запахом, который въелся в кожу, в волосы, в подкорку мозга.

Детское отделение, где я работала, располагалось на третьем этаже. Яркие рисунки на стенах не могли скрыть того, что скрывалось за дверями палат — боль, страх, борьбу маленьких тел с большими болезнями.

Кабинет Анны Павловны находился в конце коридора. Я шла медленно, оттягивая момент. Уже знала, что услышу. Уже чувствовала, как земля уходит из-под ног.

— Входи, — раздалось в ответ на мой стук.

Анна Павловна — грузная женщина с крашеными рыжими волосами и вечно поджатыми губами — сидела за столом, перебирая бумаги. Взгляд — цепкий, оценивающий — прошёлся по моему лицу, задержался на мешках под глазами.