Работа над ошибками. Трилогия (СИ) - Панченко Андрей Алексеевич - Страница 5

— Не ври! — вскинулась мать, но как-то неуверенно. — На еду тоже шло!

— Ага. На жидкую.

В комнате стало тихо. За окном снова орали пацаны. Уже злее.

— Серый! Ты оглох, что ли⁈

Я подошёл к окну, чуть отодвинул грязную занавеску и увидел их. Сява, Кирпич и Хомяк торчали у подъезда. Молодые. Весёлые. Живые. Пока ещё живые. Смотрели вверх, щурились на солнце, пинали камушек, матерились. Не знали, что для них всех этот день должен был стать билетом в один конец.

Я отпустил занавеску и снова повернулся к родителям. Мать первой нарушила молчание. Голос у неё стал жалобный, почти детский.

— Серёж… Ты только не пропадай надолго. А то опять ночь придёт, а тебя нет, я ж с ума сойду…

— Ты? — спросил я спокойно. — С ума? Из-за меня? Не смеши. Ты не мать, ты лярва подзаборная, и переживаешь ты только о том, как бы накатить. Не меня тебе похер.

Она вдруг села на край дивана и закрыла лицо ладонями.

— А что мне делать? — забормотала она. — У меня жизнь такая… Думаешь, я хотела? Думаешь, я мечтала по подъездам с ведром бегать? Или бутылки с твоим отцом собирать? Я тоже человеком была. Нормальным. Платье у меня было крепдешиновое. И туфли белые. Меня на танцы звали. А потом всё… закрутилось… работа, ты, он… Деньги эти копеечные… Я не заметила, как всё провалилось…

Я слушал и ничего не чувствовал. Ни жалости, ни злости. Будто кто-то выжег внутри всё, что могло на такое откликнуться.

Отец шмыгнул разбитым носом.

— Не слушай её. Баба она. Разнылась. Ты лучше скажи — уходишь, что ли?

— Ухожу.

— Надолго?

— Не знаю.

Он почесал грязную шею и осторожно спросил:

— А если… если деньжат срубишь, то… занесёшь? Можно не деньги, можно пузырь, хотя бы червивку, ну и одеколон с синенькой пойдут.

Я посмотрел на него долго. Очень долго. И вдруг понял, что вот сейчас решается кое-что важное. Не про деньги. Не про них даже. Про меня.

Если я сейчас хлопну дверью, пошлю их к чёрту и исчезну — всё будет честно. И правильно. Они это заслужили. Но потом, через много лет, я всё равно буду помнить этот день. И эту комнату. И эту вонь. И то, какими жалкими они были. Я вытащил из жестянки рубль и мелочь и бросил их на стол. Мать мгновенно вскинулась.

— Мне?

— Вам обоим. На хлеб. Не на водку, — сказал я. — Хотя кого я обманываю…

Отец дёрнулся за монетами, но я опередил его взглядом.

— Слушай сюда внимательно. Сегодня вы из дома не выходите. Ни за бутылками, ни в магазин, никуда. Сидите тут тихо. Если кто-то будет спрашивать — меня с утра не видели. Ночевал дома, утром ушёл. Куда — не знаете. С кем — не знаете. Поняли?

Отец сразу насторожился.

— Это чего, тебя искать будут?

— Возможно.

— Менты? — быстро спросила мать, и в глазах у неё мелькнул не страх за меня, а обычный животный ужас перед милицией и соседями.

Они оба не удивились, но испугались. Не за меня, за себя. Вопросов «за что», «что ты натворил» не последовало. Впрочем, я и не ожидал заботы.

— Может, менты. Может, не менты. Вам разницы никакой. И запомните оба. Если я всё сделаю правильно, то, может быть, у меня жизнь будет другой. И у вас заодно.

Отец криво усмехнулся разбитыми губами.

— Эка загнул. Прямо как по телевизору.

— Да нет, — ответил я. — По телевизору врут красивее.

Я шагнул к двери.

— Серый! — окликнула мать. Даже она меня этой собачей кличкой называет, мать… твою за ногу.

Я обернулся. Она смотрела на меня странно. Не как обычно. Без злости, без жадности, без этой вечной мутной похмельной пелены.

— Ты это… поешь хоть чего-нибудь, а? На голодный желудок нельзя.

Я перевёл взгляд на грязный стол, на банку кильки, на засохший хлебный огрызок, на её дрожащие руки. И вдруг понял, что вот это — единственное, чем она вообще умела любить. Криво. Жалко. Через грязь, алкоголь и страх. Но как умела.

— Обойдусь, — сказал я.

Открыл дверь и уже вышел в коридор, когда услышал за спиной голос отца:

— Серый…

Я остановился.

— Ты это… если что… сразу колись, а то искалечат, почки отобьют, а подпишешь всё равно. В тюрьме то оно жить можно, если здоровый…

Я медленно повернул голову. Он сидел у батареи, прижимая к губам грязное полотенце, и смотрел на меня снизу-вверх. И я не сразу понял, что в его голосе не бравада. И не ум. А опыт. Его собственный, пропитый, гнилой, но всё же опыт дворовой твари, которая знала: иногда тюрьма не самое плохое, что может случиться.

— Нет батя, — тихо сказал я. — В тюрьму я не сяду, не в этот раз.

И вышел на лестничную площадку.

Еще больше бесплатных книг на https://www.litmir.club/

На улице был солнечный, жаркий день. Солнце висело уже высоко, приближаясь к полудню. Я сразу пожалел, что не оделся полегче, на лице мгновенно выступила испарина.

— О! Серый! Ты чего там, дрочил что ли, чего так долго?

Мои надежды на то, что ждавшие меня на улице «друзья» потеряют терпение и уйдут по своим делам, не оправдались. Почти вся «гоп-компания» сидела на покосившейся лавочке. Сява щёлкал семечки, смачно сплевывая шелуху себе под ноги, Кирпич курил, а Хомяк зыркал по сторонам пристальным взглядом, в поисках жертвы. Двор как будто вымер, хотя сейчас и были летние каникулы. Щеглы, проживающие в нашем и соседнем доме, тоже имели обостренное чувство самосохранения, и старались не показываться нам на глаза, во избежание неприятностей. Пасут из окон, ждут пока мы свалим.

— Ты чё со шмотками? — Хомяк тут же заметил сумку, оттягивающую мне плечо.

— А у него дома даже ссанные трусы нельзя оставить без присмотра, враз на синьку поменяют — Хохотнул Кирпич, туша окурок о спинку лавки — Предки у него те ещё затейники.

Я ничего не ответил, молча поставил сумку у лавки и сел рядом с ними. Доски подо мной скрипнули. Солнце било прямо в глаза, двор стоял тихий, только где-то за домом брякнула пустая бутылка. Сейчас я испытывал ощущение дежавю. Этот день, таким каким он должен быть, я помнил буквально по минутам. Пережитый стресс отпечатал его в моем мозгу как клеймо, выжженное раскаленным железом.

Сейчас мы пойдем пить пиво, Щавель и Слон уже ждут нас в парке, за танцплощадкой, с бидоном теплого пойла. В парке мы будем до вечера, вылавливая зазевавшихся подростков и тряся с них деньги. Никто из пойманных терпил не уйдет просто так, не получив пары ударов в грудь, живот или пинка под жопу. Для развлечения мы будем издеваться над ними, наслаждаясь своей властью и безнаказанностью. Будем унижать, доводить до слез слабохарактерных пацанов, на несколько лет младше нас. Один, даже будет просить прощения на коленях, за то, что назовет нас «мужиками» и умолять его отпустить. Вот за это «отпустить» как раз и зацепится Слон, сделав вид, что услышал слово «опустить». Мучения жертвы начнутся по новой. Пацана мы отпустим только вечером, когда нужно будет идти на дело…

Меня аж передернуло от отвращения, к самому себе и сидящим рядом отморозкам. Какими же мы тварями были… Да почему были-то? Вот мы, сидим, эти самые твари, почти в полном составе. И всё, что мы получили от жизни, мы честно заслужили сами. Мне не жаль никого из здесь сидящих, даже себя. И тем ни менее, я всё же предпринял попытку отговорить «друзей» от ошибки, которая поменяет всю их жизнь.

Я посмотрел на них и спокойно сказал:

— Пацаны… тему с ювелиром надо закрыть.

Кирпич даже не сразу понял.

— Чё?

— Я говорю — не надо туда лезть.

Сява перестал щёлкать семечки и прищурился.

— Слышь… — протянул он. — Ты вчера сам эту тему качал.

— Вчера я башкой не подумал, бухой был, а теперь трезвый — спокойно ответил я.

Хомяк усмехнулся.

— Серый, ты чё, заднюю включил?

Я посмотрел на него спокойно.

— Хомяк… ты меня сколько знаешь?

Он пожал плечами.

— Да лет пять уже.

— И когда я заднюю давал?