Ювелиръ. 1811. Москва (СИ) - Гросов Виктор - Страница 51

Татьяна погрузилась в раздумья. Эту философию она явно пропускала через призму собственного домостроя. Любой богатый особняк под завязку набит дорогущим, бесполезным хламом. Неудобные кресла, удушливые платья, сервизы, над которыми трясутся от страха разбить. Сюда же можно приписать престарелых родственников, принимаемых только из уважения к фамилии при отсутствии реальной пользы.

— Выходит, ваше сердце отдано самой конструкции.

— Камни я тоже уважаю. — Я склонил голову. — Хороший минерал лишен притворства. Какой сформировался в породе, такой и есть. Огранкой можно раскрыть его или загубить, уговорить же стать другим — невозможно.

— А металл?

— Золото и серебро податливее. До определенного предела, разумеется. Грей, тяни, куй. Пережмешь — получишь месть. Трещина пойдет в конце, когда исправлять уже поздно. Линию поведет или небрежный шов зафиксирует спешку.

Я внезапно осознал собственную болтливость.

Ведь Татьяна не применяла хитрых допросов. Ее интересовала чашка, разбитые костяшки и моя мания разглядывать предметы. Эта бесхитростность дала мне роскошную возможность забыть о последних переживаниях. Я просто говорил о своем ремесле.

— Задаю глупые вопросы, да? — хмыкнула она.

— Ничуть.

— Всегда считала ювелирное дело мануфактурой по производству статуса. Сделать даме красиво, подчеркнуть семейный достаток, либо впечатлить ценой подарка.

— Подобное сплошь и рядом. Увы, слишком часто.

— У вас другие принципы?

Палец машинально скользнул по краю блюдца. Фарфор хранил едва заметную неровность у доннышка. Сущая ерунда. Создатель явно понимал пустяшность этого дефекта для устойчивости, потому и оставил.

— Мой путь в профессию стартовал минуя роскошь, — ответил я. — Крохотные габариты заказов не дают права на ошибку. Кривой угол массивного стола легко замаскировать пышной резьбой. А вот на перстне прятаться негде. Лишняя капля металла в серьге оттянет мочку. Халтурная пружина в замке ожерелья щелкнет в самый неподходящий момент.

Татьяна ловила каждое слово, совершенно забыв про остывающий чай.

— Вас привлекает эта невозможность скрыть огрехи?

Я задумался.

— Наверное, да.

Ее брови удивленно поползли вверх.

— В чем же прелесть?

— Халтура обязательно вылезет наружу, пускай даже через месяц. Вывалится бриллиант, лопнет пайка, заклинит механизм, позолота слезет пятнами. Мастер волен заливаться соловьем о невероятной сложности процесса. Вот только само изделие рано или поздно выдаст голую правду.

— В управлении домом действуют те же законы, — тихо обронила она.

Я перевел на нее взгляд. Похоже, фраза вырвалась у Татьяны совершенно случайно.

— Брошенные не на месте ключи кажутся ерундой. Вскоре начинаются поиски кладовой. Слуги клянутся в невиновности, отец свирепеет. Причина же в невнимательности со связкой. Так и с людской усталостью. Пропустишь момент — получишь грубость, затем скандал, и вот уже вся дворня ходит на цыпочках.

Татьяна вцепилась в чашку, явно пытаясь занять руки.

Истинный масштаб ее ежедневного труда предстал передо мной во всей красе. Связки ключей, своевременный чай, купирование матушкиных мигреней, разруливание кухонных дрязг. Распределение обязанностей среди горничных, сохранение лица слуг перед гостями. Наконец, ювелирная поддержка отцовского авторитета в моменты его слабости. Она точно так же возилась с микроскопическими деталями, используя в качестве материала живых людей.

— Значит, мы коллеги, — усмехнулся я.

Она вновь улыбнулась. Все же эта улыбка ей идет.

— Отчасти. Зато теперь я понимаю вас лучше.

Я пригубил чай. Татьяна тихо произнесла:

— Обсуждая работу, вы меняетесь.

— И каким же я становлюсь?

— Настоящим. Живым.

От собственной смелости она покраснела. Пальцы судорожно вцепились в блюдце, сдвинув чашку и пустив рябь по чайной глади. Вышло слишком прямолинейно. Речь шла о наблюдении, демонстрирующем крайне пристальный интерес к моей скромной персоне. Требовалось срочно бросить ей спасательный круг.

— Отвечу предельно честно, — начал я. — Самое настоящее удовольствие я получаю в ту секунду, когда разрозненный хлам превращается в цельную форму.

— Как это происходит?

— Есть эскиз. На верстаке валяется россыпь металла, камней, мотков проволоки и пластин. На первый взгляд. Затем делаешь единственный правильный изгиб, меняешь угол посадки — и вот, проступает каркас будущей вещи, требующей шлифовки. Однако суть уже родилась. Дальше остается позволить изделию проявиться окончательно.

Слегка нахмурившись, Татьяна попыталась нащупать понятную ей аналогию.

— Сродни работе портнихи? В момент превращения отреза ткани в фасон?

— Можно и так сказать. Разве что ювелиры не могут позволить себе ошибаться. Платье легко распороть по швам и перекроить заново. Расколотый бриллиант обратно не склеишь при всем желании.

— А тот лицевой… — начала она и осеклась.

Направление ее мыслей мне понятно. Великая княжна Екатерина Павловна. Изуродованное лицо и предмет, заменивший статус побрякушки на роль вершителя судьбы.

— Личник. Да, — кивнул я, приходя на помощь. — Этот проект стартовал по той же схеме. Отправной точкой служили не драгоценности. Ведь требовалось понять главное предназначение изделия для конкретного человека.

— В чем же оно заключалось?

Существовала масса способов уйти от ответа. Однако ей двигало чисто женское понимание: кусок металла на изувеченном лице лишен ювелирной ценности.

— Вернуть хозяйке право шагнуть в бальный зал с гордо поднятой головой, — ответил я.

Татьяна опустила ресницы.

— Звучит как нечто большее, чем ювелирная работа.

Я промолчал. А что сказать? Возможно, так и есть.

Задумчиво гипнотизируя серебряную ложечку, Татьяна пододвинула ее к краю блюдца и тут же вернула на место.

— Прошка сегодня разговаривал с Мироном, — заявила она.

Легкий румянец выдал ее смущение.

— Вышло совершенно случайно, они тихо поругивались у сарая. Мирон божился, что коробка давно упакована. Прохор объяснял разницу между понятиями «засунул» и «перепроверил». Следом начался перебор инвентаря: инструменты, книги, детали.

Я молчал, ожидая вопроса. Ведь неспроста же она заговорила об этом.

Охватывая остывший фарфор обеими ладонями, она посмотрела на меня.

— Вы уезжаете?

О как. Кажется, это главный вопрос, который и «заставил» ее вести со мной беседу сегодня.

— Да. Планов сбегать под покровом ночи нет, завтрашний день тоже в запасе имеется. Тем не менее, отъезд близок, да.

Рука Татьяны дернулась к заварнику.

— Позвольте обновить.

Моя посудина была заполнена почти до краев. Это осознание настигло ее в последний момент, когда фарфоровый носик уже навис над столом. Быстро вернув чайник на место, она судорожно схватилась за салфетку, хотя ни единой капли мимо не упало.

— Завтрашнее утро я планировал начать с визита к вашему отцу, — произнес я. — Гостеприимство вашего дома превзошло все мыслимые границы. Мое пребывание здесь и так затянулось до неприличия. Вооруженный конвой, механики, самоход, лекари, бесконечные сплетни — любой другой купец давно бы выставил столь беспокойный табор за порог.

— Батюшка никогда бы так не поступил.

Ответ прозвучал без заминки, она продолжила уже тише:

— Титулы и регалии здесь абсолютно ни при чем. После… — она замялась. — В последнее время отец выполнял обязанности чуть ли не нехотя. Зато ваше появление встряхнуло его, заставило снова срывать голос в спорах. Приказчики опять заходят в кабинет на полусогнутых, хозяин вникает в каждую цифру. Любая буря лучше той могильной тишины.

Глаза ее по-прежнему изучали стол.

— Даже кухарка наша распекает дворню с каким-то задором, накрывая столы для вашей свиты. Хлопот прибавилось, Григорий Пантелеевич. Однако вместе с ними в дом вернулась жизнь.

Подходящие слова нашлись далеко не сразу.

— Следовало предупредить о сборах заранее. Виноват.