Ювелиръ. 1811. Москва (СИ) - Гросов Виктор - Страница 30

Лодыгин медленно выпил, словно вино было ему нужно для того, чтобы выиграть время.

— Она никогда не говорила о вас дурно, — выговорил он. — И не стала бы. Вы напрасно ищете подвох там, где его нет.

— Тогда зачем был нужен этот цирк с вызовом?

— Потому что вокруг нее плели мерзости!

Почувствовав мой скепсис, он заговорил быстрее, пытаясь защитить свой хрупкий идеальный мир. По его словам выходило, что после пожара и всей той истории Элен оказалась в крайне уязвимом положении. В свете шептались, будто я виноват в этом пожаре, ее хотели сжечь из-за меня. Кто-то намекал прямо, кто-то вздыхал в соседних комнатах.

А Элен, по версии Лодыгина, хранила скорбное молчание. Почти.

— Она защищала вас и даже сказала, — выдавил он после паузы, — сказала, что вы вряд ли способны постичь тонкости высшего общества.

О как. Опытная женщина просто дала направление, а остальное дорисовали юношеское тщеславие и гормональный коктейль в голове «защитника».

— И на основании этого вы решили, что дуэль — выход?

— Я решил, что не имею права оставаться в стороне.

Он говорил это искренне, и в этом была самая паршивая часть истории. В его картине мира всё выглядело именно так: благородная дама страдает, свет злословит, и только он, рыцарь без страха и упрека, готов покарать обидчика.

Злиться на него больше не получалось. Раздражение осталось, но теперь я видел перед собой жертву манипулирования.

Элен. Да нет же, не может быть. Он просто неправильно понял ее. А если она его хорошо знала, то могла ли она довести до него нужный ей посыл? Вполне, она умная женщина, уж точно сумела бы понять что на уме у этого мальчишки. Как же бесит все это.

Давыдов отодвинул от Лодыгина бокал.

— На сегодня достаточно.

Лодыгин дернулся возразить, но встретил взгляд гусара и покорно стих.

Ужин продолжался, но для меня еда потеряла вкус. Мирон шепотом расспрашивал Прошку об инструментах, Татьяна занималась беседой с Кулибиным, Якунчиков обсуждал дела.

А у меня перед глазами стояла встревоженная Элен во дворе.

И другая Элен, которая подносила спичку к пороховому погребу в голове Лодыгина. Обе были настоящими.

Зачем так сложно, Элен? Ради чего?

Под благовидным предлогом перевязки и отдыха Лодыгина наконец спровадили в опочивальню. Лишение вина юноша встретил с миной человека, пережившего госизмену.

Настроение было паршивым. Хотелось бросить всё, уйти в мастерскую, поработать с металлом или камнями, чтобы успокоится. Но моим планам не суждено было сбыться — дорогу преградил Давыдов.

— О Лодыгине надо поговорить, — негромко бросил он.

Я устало прикрыл глаза. Какой там редуктор, когда по дому бродит ходячее недоразумение, способное превратить любую гостиную в тир для дуэлянтов.

Договорить Денис Васильевич не успел. В дверях, словно материализовавшись из воздуха, возник Фигнер. Пропустивший ужин по каким-то своим делам, поручик выглядел собранным.

— Если речь об Александре Михайловиче, — отчеканил Фигнер, — мне следует быть в курсе.

Давыдов медленно развернулся. В воздухе тут же запахло грозой. Два человека внезапно уперлись лбами в одну дверь.

— На каком основании? — осведомился Давыдов.

— Ее Императорское Высочество Екатерина Павловна приставила меня к Григорию Пантелеевичу для охраны. Господин Лодыгин слишком завязан на дуэль. Значит, может мешать выполнению приказа.

Аргумент был убойный. Екатерина поставила — Фигнер исполняет. Давыдов, будучи человеком тертым, спорить не стал. Переть против воли Романовой он не собирался.

— Понятно, — кивнул Денис Васильевич. — Но и я здесь не на прогулке. За моей спиной граф Толстой и Сперанский. Закрывать глаза на дело, которое мне поручено, я не намерен.

Я невольно хмыкнул, поглаживая пальцем саламандру на трости.

— Прекрасно. Екатерина Павловна делегировала Александра Самойловича, Сперанский подписал вам бумаги, Толстой шлет депеши, густо сдобренные «горячим словцом». Не слишком ли много опекунов на мою скромную персону? Может, пригласим еще кого-нибудь, чтобы мне объяснили, как правильно дышать?

Окинув коротким взглядом мою многострадальную конечность, Давыдов парировал:

— С этим вы и без начальства справляетесь из рук вон плохо.

Фигнер промолчал, хотя уголок его рта едва заметно дернулся. Сдержался. И на том спасибо — еще один остряк в моем окружении явно был бы лишним, хотя, судя по всему, вакансия уже закрыта.

Шутки шутками, а ситуация складывалась паршивая. Вокруг меня сплетались чужие руки. Все вроде бы играли за меня, но каждый уже примерялся, как получить свою выгоду.

— Говорите уже, — вздохнул я.

Давыдов начал с места в карьер:

— Толстой велел присмотреться к Лодыгину.

— В гусары? — уточнил Фигнер, приподняв бровь.

— Именно. Если парень окажется просто горячим, а не гнилым.

Фигнер перевел взгляд на меня. Ужина ему вполне хватило, чтобы сделать вывод: Лодыгин просто дурачок, которого подтолкнули, а не идейный враг. Виноват, но излечим.

— Подтвердилось? — спросил я у Давыдова.

— Вполне.

— Он же опасен. В первую очередь для самого себя.

— Потому и нельзя его здесь держать.

Ох уж эта давыдовская манера — бить короткими фразами. Я раздраженно постучал пальцами по трости.

— Он вспыльчив и ведется на «красивые жесты». Его уже использовали.

— И все же, — подал голос Фигнер. — Оставите его в Москве — и его используют снова. Идея с гусарами — прекрасна.

Давыдов посмотрел на поручика с одобрением. Оценка «по пользе» сблизила их.

— Золотые слова, — подтвердил он. — В полку у него не будет времени на салонные сплетни.

— Зато будет масса возможностей наломать дров, — вставил я свои пять копеек.

— Присмотрим. Пока я здесь — лично проконтролирую. Потом передадим в надежные руки. Я охрану Григория Пантелеевича не брошу, — Давыдов кивнул Фигнеру, — но отправку подготовлю.

— До момента отъезда он остается под замком, — резюмировал Фигнер.

Давыдов коротко кивнул:

— Согласен.

Вот и славно. Завтра с Прошкой наконец-то займусь редуктором.

Появившись в малой комнате задолго до утреннего чая, когда печь едва-едва разгоняла из углов сырость, Прошка встал у двери. Несмотря на измученное лицо, ящик с инструментами пацан держал словно хрупкую живую птицу. Он уже не раз пользовался инструментами за последний дни, но всегда их так трепетно нес.

Накатила странная двойственность. С одной стороны, так и тянуло обругать парня за ранний визит и отправить на кухню есть. С другой — ужасно хотелось отечески хлопнуть и похвалить.

— Ставь на стол, — велел я.

Прошка бережно опустил ношу. Потянувшись к крышке, ученик остановился. Раньше-то непременно полез бы внутрь, торопясь продемонстрировать собственную полезность, однако теперь сдержал порыв.

— Сначала руки.

Он продемонстрировал старательно отмытые ладони с вычищенными ногтями.

Я махнул рукой.

— Не суетись. Сначала проверяем инструмент на предмет повреждений.

— Всё цело, Григорий Пантелеевич, — нахмурился он.

Мы приступили к рутине, отложив столь желанный редуктор и прочие интересные железки на потом. Надфили осматривали на свет ради чистоты зуба, сверла катали по ровной пластине для выявления изгибов. Запятнанные притиры отбраковывались, щипцы тестировались на плавность хода после морозов, а винты пересчитывались с отсеиванием малейших дефектов резьбы.

Поначалу ученик торопился, то и дело стреляя взглядом в сторону разложенного узла редуктора — именно там, по его мнению, ждала настоящая работа в противовес нынешней возне.

Пододвинув к нему пару почти идентичных стальных игл, я поинтересовался:

— Какая годится?

Подцепив первую через бумагу, он изучил ее на просвет, затем взялся за вторую и после долгой паузы неуверенно выдал: