Ювелиръ. 1811. Москва (СИ) - Гросов Виктор - Страница 18

Я постарался сесть, чтобы вытянуть больную ногу.

— Князь Юсупов уже работает по нему?

— После нашей встречи дал наказ найти вас и направился в Архангельское. Проблема в его состоянии. Ярость порождает избыточный шум.

Да уж, справедливая оценка. Молодой князь в состоянии аффекта способен перевернуть резиденцию вверх дном. К рассвету каждая собака в окрестностях будет в курсе поиска дворецкого.

— Значит, — резюмировал я. — Задействуйте свои контакты, подключайте купеческие каналы Якунчикова. Тишина — наш главный козырь. Любой переполох либо спугнет их, либо сыграет им на руку.

Фигнер кивнул, принимая предложенный алгоритм.

— Что с пленным в санях?

— Организую стороннего лекаря. Отвлекать британца мы не имеем права.

— Да, Беверлей привязан к Ивану. Пусть местные займутся им.

Я сидел у стены, вытянув простреленную ногу, и физически ощущал, как пространство расслаивается. Там, внутри, решалось уравнение выживания Ивана. Здесь, в промозглом коридоре, Фигнер методично доказывал: засада в переулке — это всего лишь проломленная стена, за которой начинается настоящий лабиринт.

Екатерина Павловна замерла чуть поодаль. Лицо непроницаемо, руки спрятаны, взгляд периодически смотрит на дверь палаты.

Я заставил себя отвлечься от мыслей об удушении виновных. С налета распутать клубок не удалось.

Взгляд то и дело возвращался к Екатерине Павловне. Ее люди оцепили больницу, за дверью оперировал Беверлей, и теперь великая княжна невольно оказалась вплетена в эту грязную паутину. Одуревший рассудок жаждал простых решений, подсовывая самую очевидную мишень с властью и возможностями.

Однако реальность редко балует простыми ответами. Безусловно, сестре императора выгодно держать при себе завод всё то, что двигает пресловутый прогресс. Для аристократов рукастый мастеровой всегда остается полезным инструментом. Тем не менее, устраивать засаду в переулке и подставлять Ивана под пулю? Слишком грубо, грязно, и, главное, откровенно глупо для фигуры ее калибра. Не думаю, что она пошла на поводу у своей матери.

Желай она заполучить меня или убить, всё прошло бы изящнее. Появление с кортежем, личным врачом и деньгами превратило ее в спасительницу, сделав меня обязанным по гроб жизни. Без всякой стрельбы, разбитых карет и риска превратиться в моих глазах в потенциальную угрозу, пока хирург вытаскивает с того света моего человека.

Власть действует иначе. От этого ночного нападения откровенно несло чужой, скрытой игрой.

Мария Федоровна?

Здесь ситуация выглядела запутаннее. Вдовствующая императрица опирается на целый двор, учреждения, немецкие связи, французскую прислугу и благотворительные дома. Это гигантская сеть людей, десятилетиями вгрызавшихся в свои должности при больших именах. Дернув за правильную ниточку и вовремя шепнув нужным ушам о «пользе Ее Величества», через эту паутину можно провернуть любую махинацию.

Какой ей прок именно от силового захвата? Притягательность ювелира, создающего диковинные вещицы, спонсирующего шотландского лекаря и лавирующего между Юсуповыми, Толстым и великой княжной, очевидна. Зато тащить живого мастера через московскую слякоть совершенно излишне. Марии Федоровне достаточно передать просьбу через сына, дочь или придворных лизоблюдов — и такой человек сам явится в нужную приемную, отвешивая глубокие поклоны на пороге. Или моя «ошибка» с «Древом» мне аукается до сих пор?

Концы с концами упорно расходились.

Оставался единственный вариант: кто-то втемную использовал ее окружение.

Эта мысль уже казалась здравой.

Юсуповский дворецкий. Француз. Борис держал при себе этого вышколенного господина с блестящими рекомендациями отнюдь не из любви к галльским манерам. Находясь на своей должности, он контролировал все перемещения, отдавал распоряжения привратникам, задерживал конюшню и прекрасно знал, кто и где болтает лишнее. Идеальная позиция при русском княжеском доме для человека, чьи интересы тянутся далеко за пределы империи.

В голове четко отпечаталась сцена: окно, двор, приезд Коленкура.

В тот раз крошечная деталь промелькнула мимо сознания, отложившись до востребования. Встретившись взглядами, посол и дворецкий лишь обменялись едва заметными кивками. Никаких бросающихся в глаза объятий или передачи записок.

Разумеется, подобный эпизод легко списать на светскую учтивость двух соотечественников вдали от родины. Посол заметил знакомое лицо, слуга поприветствовал важного гостя. Москва под завязку набита людьми, расшаркивающимися с бывшими соседями по прихожим. Для обвинения слабовато.

Зато для обоснованного подозрения — в самый раз.

Коленкур.

До сих пор фигура герцога Виченцского оставалась в тени — чересчур высокопоставленная, до тошноты миролюбивая. Человек Наполеона так красиво заливался соловьем о разуме, о недопустимости братоубийственной войны между Россией и Францией ради чужих страхов. Из-под маски дипломата проглядывал поистине блестящий ум. Его главная угроза крылась в полуискренности, делающей таких людей страшнее банальных лжецов.

Одержимый великой идеей деятель без колебаний пойдет на мелкую мерзость ради высшего блага. Организовать аккуратное похищение мастера? Заполучить в целости его самого, чертежи, руки и голову? Вполне приемлемая цена за понимание того, какая неведомая сила вызревает под боком у русского двора. Любое преимущество для империи Наполеона оправдывает средства.

Внутри заворочалась задавленная злость.

Элен.

Ее отравление никуда не исчезло из памяти. Заваленная ворохом ежедневных бед, оно превратилось в неоплаченный вексель. Пусть герцог сколько угодно распинается о мире — тень прошлого навсегда отравила его речи. Да, посол вряд ли лично капал яд. Наверняка приказы передавались через цепочку посредников.

Вокруг него наверняка терлись специалисты по грязной работе в белых перчатках.

О моей не совсем ювелирной деятельности француз знал давно. Слухи об экспериментах, о «Саламандре», о заводе, о способностях Беверлея доходили до нужных ушей. Удобным резонатором служил юсуповский дворецкий, а двор вдовствующей императрицы идеально подходил для создания дымовой завесы. Екатерина подставлялась под удар, Мария Федоровна оставалась в тени, репутация Юсуповых покрывалась пятнами. Сам же я сейчас лежал бы связанным кулем на дне саней, не удержи Иван проклятую дверцу.

Чересчур изощренно? Пожалуй. Однако Коленкур принадлежал к породе людей, предпочитающих отпирать замки чужими ключами вместо того, чтобы высаживать двери плечом.

Их интересовала не только моя персона. Они просчитывали каждого, кто бросится на выручку.

Взгляд скользнул по Екатерине Павловне, строгая, собранная, измотанная бессонной ночью. Ее имя служило идеальной ширмой. Авторитет матери выступал ложным фасадом, а юсуповского слугу использовали как отмычку. Истинным же кукловодом оказалась французская дипломатическая машина.

Миротворец Коленкур. Любитель возвышенных бесед. Направивший в ночной переулок головорезов с приказом брать живым.

Губы сами скривились в горькой, злой усмешке. Чересчур гладкая миролюбивость посла вопила о необходимости проверки. К старому должку за Элен теперь, судя по всему, прибавится кровь Ивана.

Подобные векселя я предпочитал гасить полностью. Неужели и правда Коленкур?

От размышлений меня отвлекла Екатерина, она собиралась уезжать. Великая княжна подошла к нам уже укутанная в дорожный плащ с массивным меховым воротником. Боковой свет уличного фонаря скользнул по личнику на ее щеке.

— Григорий Пантелеевич, — произнесла Екатерина Павловна, — моя охрана остается здесь до рассвета. Доктору обеспечат всё необходимое.

— Ваше Императорское Высочество, я благодарен вам за заботу о своем человеке. Я у вас в неоплатном долгу.