Ювелиръ. 1811. Москва (СИ) - Гросов Виктор - Страница 10

Я сдержал себя от жеста «рука-лицо» и усилием воли не закатывал глаза.

— К какому итогу пришли?

— Сердиться на французов следует громко и вслух. Носить ленты допускается при условии, что они куплены заранее. Жалко ведь добру пропадать.

Пальцы погладили саламандру на набалдашнике трости.

— Какая интересная патриотическая экономия.

— У нас нынче многие ударились в подобные рассуждения. Новый тариф обсуждают повсеместно, каждый на свой лад. Бывшие торговцы лионским шелком и парижскими безделушками ругаются. Продавцы русского товара радуются, хотя весьма осторожно. Батюшка точно подметил: сперва все кричат «поддержим свое», затем возмущаются грубостью отечественной ткани по сравнению с французской и требуют вернуть прежнее, желательно подешевле.

Не отрываясь от записей, Якунчиков добавил:

— И непременно с доставкой на завтра.

— Разумеется, — подхватила Татьяна.

Переменив позу в кресле, я постарался унять пульсацию в ноге. Болтовня Татьяны успокаивала. Девушка все же умница. Московские сплетни лились живо, с интонациями купеческого дома.

— В свете действительно царит такая тревога? — поинтересовался я.

— Зависит от компании. Рядом с дамами обсуждают именины, визиты, недостаток поклонов и танцы. Стоит мужчинам уединиться — всплывают про пошлины, обозы, французы и долги. Вчера знакомые устроили диспут: один уверял в невозможности ссоры с Бонапартом из-за его нужды в русском хлебе и лесе. Оппонент возражал: Бонапарт прибрал к рукам всю Европу без оглядки на ее удобства.

— Второй мыслит здраво.

— Впоследствии он крупно проигрался в карты. Где тут здравомыслие?

Якунчиков фыркнул.

— Карты губят лучшие умы.

— И не только карты, — парировала Татьяна. — Страсть иметь собственное мнение о войне вредит не меньше. Молодые господа разглагольствуют о битвах.

— А старшие?

— Старики вспоминают правильные былые войны. Батюшка после подобных речей обычно осведомляется о стоимости овса в те славные времена.

Я перевел взгляд на купца.

— И каков ответ?

— Сплошные обиды, — сухо обронил Якунчиков. — Людям нравится воевать на словах, пока баталия не оборачивается счетами за подводы, фураж, солдатский постой и задержанные платежи. Стоит перевести разговор в практическое русло — тебя немедленно обвиняют в недостатке любви к Отечеству. Еще и об этом Ольденбурге судачат.

Татьяна фыркнула.

— Мало кто представляет расположение этого Ольденбурга на карте. Зато все прекрасно усвоили: Наполеон нанес оскорбление родне Государя. Батюшка выразился так: честь герцога доходит до Москвы слухом, убытки от задержанного товара бьют по карману.

— Я высказался проще, — буркнул Якунчиков.

— Да, грубее, — уточнила дочь. — Я пересказываю в приличной форме для нашего гостя.

— Совершенно напрасно.

Смех вырвался совершенно неожиданно, даже сам удивился. В последнее время мне удавались злые или усталые улыбки. Этот же прозвучал абсолютно по-человечески.

Татьяна уловила перемену.

— Вот видите. Москва способна давать поводы для веселья. Петербург, поговаривают, не столь веселый.

Раздавшиеся в коридоре шаги заставили меня прислушаться. Якунчиков скрылся за дверью. В коридоре забормотали вполголоса, разобрать что-то не получалось. Воображение рисовало один мрачный исход за другим.

Татьяна прислушивалась к происходящему более сдержанно.

— Вы все равно сейчас начнете задавать вопросы, — нарушила она тишину.

— Обязательно. Я стал таким предсказуемым?

— Тогда продолжим до его возвращения. — весело улыбнулась Татьяна. — Итак, самая жуткая столичная сплетня: на ужине у княгини Вяземской некий французский эмигрант весь вечер изображал знатока местной кухни. Под конец застолья он поинтересовался отсутствием варенья к стерляди.

— Ужас какой.

— Общество пришло к аналогичному выводу. Невежду простили за преклонный возраст и глухоту. Еще одна барыня приказала перешить гардероб — после введения тарифа ношение французского кружева приравнивается к политическому демаршу.

— Спорола кружева?

— Отнюдь. Начала выдавать их за старые. Поразительно наблюдать за старением вещей.

Татьяна улыбнулась. Возвращение Якунчикова ясности не принесло. Его суровое лицо сохраняло прежнее напряжение, хотя отпечаток непоправимой беды на нем пока отсутствовал.

Еще какое-то время приходилось изображать благодарного слушателя.

Сказка о некой барыне, публично изгнавшей из дома французские парфюмы ради тайного переливания их в отечественные флаконы, вызвала у меня вполне искреннюю усмешку. Татьяна быстро уловила мою отстраненность. Умная девушка. Она вовремя сообразила, что сейчас собеседнику требуется пауза.

А пищи для ума хватало с избытком.

До сегодняшнего дня грядущая бойня оставалась для меня лишь набором академических знаний. Даты, армии, логистика, Бородино, Москва, Березина… Аккуратные типографские строчки, картографические стрелы да парадные портреты маршалов. Даже во время бесед о двенадцатом годе с Фигнером или Барклаем во мне продолжал говорить самоуверенный гость из будущего, умник, наделенный послезнанием и снисходительно наблюдающий за ошибками современников.

Однако настоящая мясорубка стартует задолго до переправы наполеоновской гвардии через Неман.

Маховик уже раскручивался. Я не знаю сработает ли моя затея с «Ульем», уж слишком все должно идеально сойтись, но отголоски надвигающейся бури читались и в жестком декабрьском тарифе и жалобах парижских поставщиков. Они прятались в двуличии московских негоциантов. Грядущая катастрофа измерялась застрявшими обозами, взлетевшими ценами на овес и бравадой молодых дворян. Второили им и старики с их чинными воспоминаниями о былых.

Хуже всего оказалась всеобщая привычка отрицать очевидное.

Тильзитский договор формально сохранял силу. Монархи обменивались вежливыми посланиями, газетчики тщательно фильтровали тексты, а великосветские салоны продолжали тонуть в интригах из-за лент, кружев и недостающих поклонов. Под этой коркой благополучия нарастало давление.

Императорский двор продолжает мнить себя всемогущим творцом истории. Купцы старательно прячут за счетами страх банкротства, высокопарные рассуждения дворян о чести маскируют банальную боязнь лишиться теплых мест. Экономическая удавка французов успешно скрывается за вывеской обычной коммерции. Все продолжают цепляться за веру в спасительную силу изящной дипломатии.

Но тщетно. Трещина уже прошила фундамент.

Выиграет тот, кто первым оценит масштаб разрушений и успеет сковать расползающиеся края железной оправой.

Фокусы с изобретениями, ослепление двора невиданными диковинками ради снопа аплодисментов теряли всякий смысл. Занимательные игрушки хороши в стабильном здании. Наш дом уже откровенно вело в сторону.

Грядущую лавину остановить сложно. Мой отряд еще даже не собран, а времени все меньше. А еще требовалась всеохватывающая сеть.

Москва же бурлила людьми, товарами, финансами, слухами.

Тверь вполне годилась на роль производственной базы.

Архангельское — готовый полигон и кузница кадров.

Древняя столица должна превратиться в логистический хаб, арсенал грядущей кампании. Именно отсюда придется тянуть ресурсы, здесь ковать победу, собирать обозы, сколачивать ящики. А еще выращивать мастеров, не склонных к бегству.

Армейским полкам предстоит проливать кровь. Фигнер займется обезглавливанием командования. Барклаю суждено выдержать тяжелейшее отступление сквозь ненависть диванных стратегов. Император продолжит метания от мании величия к ужасу. Златоглавая будет исступленно молиться, гонять чаи, проклинать корсиканца и тайком скупать контрабандные шелка.

Вплоть до того момента, когда заполыхают первые кварталы. Если, Толя, если! Если заполыхают. Ведь есть огромное количество деталей, где я постелил соломку, начиная от «Улья», заканчивая будущим «Отрядом». Но способен ли один человек настолько изменить историю?