Ювелиръ. 1811 (СИ) - Гросов Виктор - Страница 26

Сперва в горле запершило. Подобную резь легко списать на терпкость напитка, неловкий глоток или спертый воздух переполненной залы. Опустив бокал, Элен на выдала какую-то гладкую светскую фразу, тут же забыв ее смысл. В следующее мгновение жжение сгустилось, потяжелело и провалилось вниз. Резкий спазм под ложечкой выбил из легких остатки воздуха.

Элен опустила хрусталь на столик с осторожностью, не показывая предательскую дрожь в пальцах. План, хитроумное алиби, искусно выведенные из зала Григорий с друзьями — все напрасно. Пока ноги еще держали, оставался единственный выход: доиграть партию до конца.

Коленкур наблюдал за ней без наглости или торжествующего прищура. Его взгляд источал обволакивающее участие, перед которым люди обычно ломаются и начинают откровенничать. Француз переиграл ее, подменил бокалы, и при этом сохранил лицо ангела-хранителя.

— Вы побледнели, сударыня, — негромко заметил маркиз. — Духота утомляет?

— Отнюдь.

Голос предательски дрогнул. Пока это еще списывалось на усталость. Попытка сделать глубокий вдох обернулась катастрофой. Желудок скрутило так сильно, что Элен едва не сложилась пополам. Удержаться на ногах помогла лишь вбитая с детства привычка прятать боль. На глазах у стервятников, готовых завтра же разнести сплетни по всем гостиным Петербурга, даме дозволялось многое, кроме беспомощности.

Григорий… Успел ли Лодыгин спровоцировать ссору? Увел ли за собой Толстого с Воронцовым? Или они по-прежнему здесь, в двух шагах, и прямо сейчас становятся свидетелями ее агонии? Она сама вылепила этот капкан. Вложила в рот дураку нужные слова, лишив его возможности отступить. Запустила процесс ради того, чтобы убрать мужчин подальше от умирающего француза.

Вместо француза теперь умирала она.

Горькая ирония вызывала приступ истерического смеха, который тут же захлебнулся подкатившей тошнотой. Элен уставилась на затейливый узор пола. Только не сейчас. Только не у всех на виду. Продержаться еще несколько минут.

— Присядьте, — голос посла звучал повелительно.

— Я в порядке.

— Несомненно. Именно поэтому стул вам сейчас необходим.

Коленкур не позволял себе лишних прикосновений. Сделав едва уловимый шаг вперед, он одной интонацией мгновенно расчистил пространство. Словно по волшебству материализовалось кресло, отшатнулись лишние собеседники, подоспел вышколенный лакей. Дипломат дирижировал ситуацией так же виртуозно, как вел светскую беседу.

Француз разгадал ее замысел, нанес ответный удар, а теперь великодушно исполнял роль спасителя на глазах у высшего света.

Элен опустилась в кресло. Сопротивление стало бессмысленным: откажись она, и подкосившиеся ноги выдали бы ее.

Отрава действовала. Огонь в горле перешел в непрекращающиеся волны желудочных спазмов. Организм бунтовал, отказываясь подчиняться разуму. С каждым новым приступом вязкой боли держать лицо становилось все невыносимее.

Если Коленкур способен играючи руководить даже попыткой своего убийства, значит, масштаб его фигуры она недооценила.

От поездки к Элен меня удержали осколки хрусталя, которые бережно покоились в платке.

Возле «Саламандры» экипаж остановился. Как только мои пальцы легли на ручку дверцы, сидевший напротив Толстой подал голос:

— Будешь изучать вино?

— Не покидает мысль об отравлении, — коротко бросил я, демонстрируя осколки бокала.

— К ней заглянешь?

— После того как выясню точно о наличии яда.

Толстой знал меня достаточно давно, поэтому не развивал эту тему, заметив мою упертость. Да и это «открытие» о том, что нас просто убрали, его неплохо напрягло.

— Загляну к Воронцову, — кивнул он. — Заодно тряхну нашего юного героя вкупе с его гадиной-секундантом. Разузнаю детали — пришлю весточку.

— Беверлей надеюсь успеет.

— Успеет. В этой истории чужие головы тоже умеют работать.

Покосившись на него, я вздохнул:

— На комплимент напрашиваешься, Федор Иванович? Ночь совершенно не та.

— Вот уж уволь, — буркнул он в ответ. — Твои комплименты всегда звучат оскорбительно.

Я бы непременно усмехнулся, если бы не вся это дурно пахнущая история. Пришлось ограничиться простым «спасибо».

Он махнул головой:

— Живой останься. А то кто меня потом поучать будет?

Вредный он все же. Но с другой стороны, умеет аккуратно подсунуть товарищеское.

Снаружи в лицо впился мороз. Проводив взглядом отъезжающий экипаж, я тяжело поднялся на крыльцо, бережно сжимая бокал. Сзади волочились Иван с Прошкой.

Дежуривший в передней слуга обошелся без расспросов. Одного взгляда на мою физиономию хватило на то, чтобы не докучать.

— Никого не пускать, — приказал я Ивану, отряхиваясь. — Ни единой живой души. Нагрянут Варвара, Толстой, Воронцов или Беверлей — сразу ко мне. Остальных не впускай.

Иван утвердительно наклонил голову. Взъерошенный Прошка сверкал круглыми, тревожными глазами.

— Пошли за мной, ученик. Потом поспишь, — скомандовал я.

Поднявшись к себе, я принялся освобождать стол. Бумаги полетели в сторону, наброски отправились в ящик, а штихели на законные места.

— Тащи две чистые рюмки, белое блюдце без рисунка, толстую свечу, лупу, тонкий нож, серебряную ложку, уксус, кипяток и чистую бумагу, — отчеканил я.

Прошка растерянно моргнул.

— И… все?

— Бегом!

Мальчишка сорвался с места, как ошпаренный. Зря я на него рычу, нервы ни к черту. Пора брать себя в руки.

Развернутый платок явил миру мою добычу. Осколки легли на бумагу с тихим звяком. Часть ножки, внутренний изгиб чаши, кусок края. По стеклу тянулась тонкий винный след.

Прошка вернулся, разложив требуемое на краю стола и послушно встал в ожидании дальнейших указаний. Я положил рядом бокал с собранным дворцовым вином.

— Смотри, — позвал я, поднимая осколок к пламени свечи. — Видишь край?

Мальчишка наклонился ближе.

— Муть какая-то.

Вооружившись лупой, я склонился над стеклом. Вино оставляет след, прозрачный ободок, сахаристую кайму или тонкую минеральную память, если хозяин сэкономил на погребе. Здесь же по внутренней стороне тянулась мутноватая пленка с крошечными хлопьями, не похожими на обычный осадок.

Внутри шевельнулось нехорошее предчувствие. Неужели моя паранойя была уместной?

Осторожно перелив часть вина в первую рюмку, я пустил каплю на белое блюдце. Еще одну — на чистую бумагу. Жидкости требовалось растечься и проявить себя на краях. В подобных вещах цвет, осадок и способ высыхания обладают большой информацией. Жаль, что я не специалист по ядам, но поверхностные знания есть, хоть и мало.

Наблюдая за ползущей по фарфору лужицей, я втайне надеялся на простой признак. Белесая муть, чесночная вонь, явный осадок стали бы основанием для того, чтобы можно было ткнуть пальцем и радостно объявить мышьяком.

Белый мышьяк является король этой эпохи. Он был доступным и обладал дурной славой. В малых дозах он маскируется под желудочное расстройство. Ювелирам тоже приходится иметь дело с мышьяковистыми соединениями: исключительно в рамках химии процессов и металлургических примесей. Знаний хватало. Однако текущая картина отказывалась вписываться в знакомый шаблон.

Край пятна на блюдце вместо привычной каймы украшала тонкая сероватая бахрома, лишенная порошковости и кристаллической структуры. Поддев ее кончиком ножа и дав немного подсохнуть, я разглядел нечто интересное. Кажется это растительный яд, вытяжка или настойка.

— Видишь? — спросил я мальчишку.

— Край грязный, — шепнул Прошка.

— Именно. Причем грязь тут явно не кухонная.

Понюхав рюмку, затем осколок и воздух над блюдцем, я нахмурился. Вино пахло крепким, добротным красным вином. Зато под этим букетом притаилась чужая нота. Я не чуял запаха чеснока или чего-то подобного. Зато улавливался ломкий, едва уловимый травяной хвост.