Ювелиръ. 1811 (СИ) - Гросов Виктор - Страница 18

Распахнув крышку первого из заранее расставленных под деревом ящиков, я отвесил короткий поклон.

— Ваше величество, — произнес я, — здесь требуется определенная вдумчивость и толика здорового любопытства. Каждая деталь нуждается в персональном внимании.

— Замечательно, — отозвалась Мария Федоровна.

Почин сделали серебряные орехи. Вопреки иллюзии массивности и абсолютной схожести с настоящими плодами, еловые лапы удерживали их без малейшего труда. Щелкнув скрытым шарниром, я раскрыл одну скорлупку прямо в ладонях императрицы, демонстрируя спрятанный внутри крошечный вензель.

— Прелестно, — выдохнула она.

— Надеюсь так, ваше величество. Лишенные загадки семейные реликвии теряют свое очарование.

Юный Николай вовсю вытягивал шею, пытаясь рассмотреть содержимое, тогда как Михаил придвинулся вплотную. Из деревянного нутра на свет появились яблоки, залитые теплой, благородной красной эмалью. В мерцании свечей покрытие дышало внутренним светом, кардинально отличаясь от дешевых ярмарочных поделок. Следом настала очередь хрустальных звезд. Огонь наконец-то выполнил свою прямую функцию: попадая на грани, он разлетался тысячами холодных зимних искр.

— Этих на самый верх! — безапелляционно заявил Михаил.

— Туда отправится масса интересных вещей, — осадила его императрица. — Побереги пыл.

Выбрав первый серебряный орех, она собственноручно закрепила его на нижней ветке. Движение вышло по-домашнему уютным, свойственным людям. Процесс запустился именно по моему сценарию.

Дальше механизм заработал автономно. Заполучив миниатюрного коня, Николай разу пристроил его в хвое. Михаил завладел трубой. Великие княжны с восторгом перебирали крылатых ангелов. Александр, покрутив в пальцах хрустальную звезду, действовал исключительно на правах старшего члена семьи. Оценив преломление света, император лично зафиксировал украшение в центре.

— Ах, какая прелесть! — воскликнула одна из фрейлин при виде крошечной серебряной птицы.

— Тончайшая работа, — подтвердил я, перекатывая фигурку на ладони. — За счет легкого поворота головы создается абсолютная иллюзия жизни.

— Действительно, — присмотревшись, согласилась Мария Федоровна. — Словно прислушивается.

Трость в моей руке слегка дрогнула от желания усмехнуться. Меня разбирала гордость, ведь Прошка воочию наблюдал триумф своей находки в императорских пальцах.

Очередь дошла до золотых шишек. От легкого покачивания внутри изделия раздался хрустальный перезвон, заставивший окружающих рефлекторно податься вперед. Стеклянные шары я извлекал из соломы с максимальной бережностью. Передавать чужой шедевр, за который несешь личную ответственность, нужно с особым пиететом.

— Ваше величество, — произнес я, очищая прозрачную сферу от соломы, — здесь просто необходимо озвучить имя творца. Миниатюры принадлежат кисти Алексея Гавриловича Венецианова, живописца исключительного таланта. Его мастерство превратило обычное стекло в настоящее чудо.

Приняв шар, императрица застыла в долгом молчании. Внутри прозрачной сферы дышал крошечный зимний дворик. Теплый свет в нарисованном окошке и пушистые сугробы излучали невероятный, согревающий душу уют.

— Непременно передайте художнику, — тихо проговорила она, — наша семья сохранит долгую память о его таланте.

Подобного признания хватало с лихвой.

Дальше шедевры пошли сплошным потоком: стайка малышей у заиндевевшего окна, нахохлившаяся пичуга на ветке, парящий в прозрачности ангел, занесенная снегом крыша, глубокий санный след на зимнем поле. Даже детский портрет оказался абсолютно живым, лишенным официальной сухости. Присутствующие заглядывали внутрь игрушек, словно в настоящие миниатюрные окна.

Вскоре обнаружилась чисто техническая заминка: верхние ярусы ели оказались недосягаемы даже для самого пылкого семейного энтузиазма. Я ведь знал, что это произойдет. Взгляд выцепил в толпе нужную фигуру.

— Денис Васильевич!

Давыдов приблизился с горящим взором, явно предвкушая отличную забаву.

— Требуется отвага? — поинтересовался гусар.

— Кошачья ловкость и толика здорового бесстыдства.

— Это еще заманчивее.

Подхватив небольшую лестницу с энтузиазмом человека, всю жизнь мечтавшего пойти на абордаж дворцового дерева, он птицей взлетел наверх. Императорская семья бесперебойно поставляла гусару звезды, ангелов и лучшие венециановские сферы. Давыдов принимал их с веселой легкостью, игнорируя священный трепет. Его лихая непринужденность окончательно разрушила протокольный официоз, наполнив сцену теплой семейной суетой.

Особую ценность происходящему придавал сам факт: дерево украшали исключительно члены фамилии. Давыдов был руками. Мария Федоровна дирижировала процессом, раздавая четкие указания. Этот шар повесить повыше, крылатого посланника придвинуть к свече, коня вытащить из густых иголок на видное место, а секрет ореха приберечь до появления младших. Императрица полностью завладела моим даром, распоряжаясь им как неотъемлемой собственностью Романовых.

Сжатые внутри пружины окончательно разжались. Успешная презентация ювелирных затей и великолепие бального вечера отошли на десятый план. Прямо на моих глазах формировался культурный код, концентрированная память, требующая ежегодного трепетного воспроизведения в семейном кругу.

В этом и заключался замысел моего подношения. Глубоко плевать на потраченное золото, ювелирное мастерство и качество стекла. Я подарил им фундамент для вековой традиции.

Когда верхние ярусы ели наконец пали под натиском Давыдова, гусар спустился со стремянки на паркет с самодовольным видом полководца, одержавшего бескровную и блестящую победу. К этому моменту атмосфера в зале преобразилась.

Хотя оркестр продолжал играть, а лакеи все так же безмолвно скользили вдоль стен, вектор вечера незаметно, но неотвратимо сместился. Фокус всеобщего внимания оторвался от танцев, карточных столиков и обмена драгоценными безделушками. Всю эту разношерстную публику магнитом потянуло к императорской ели.

Правда напоследок императрица заявила, что с большим вниманием будет ждать следующего урока князей.

Отступив на несколько шагов, я впервые за весь сумасшедший день позволил себе просто наблюдать.

Николай с Михаилом, напрочь забыв о статусе великих князей, суетились вокруг нижних ветвей с концентрацией, свойственной только увлеченным детям и упрямым ремесленникам. Один горячо доказывал необходимость разместить коня поближе к стволу. Второй насмерть стоял за трубу, требуя вынести ее на самое освещенное место. Великие княжны с завидной регулярностью обнаруживали в ветвях новые стеклянные сферы, словно те материализовывались из воздуха.

Взрослые, начинавшие осмотр с прохладного светского любопытства, стремительно втягивались в процесс. Приближались вплотную. Подолгу задерживались у игрушек. Их взгляды утратили отстраненность сторонних наблюдателей, сменившись хозяйской придирчивостью людей, интегрирующих новую вещь в собственную жизнь.

Опираясь на трость, я наслаждался неприличной ясностью ума. Сегодня все сработало без малейших скидок на удачу. Пожалованное баронство. Успешный контакт с Фигнером. Даже появилась концепция заказа Жозефины. Теперь еще и это дерево, благополучно перекочевавшее из статуса моего личного замысла в семейную реликвию Романовых.

Нарушая мои размышления, рядом возник неприметный человек неопределенного возраста, он держался с пугающим спокойствием. Обычно подобным образом выглядят высокооплачиваемые курьеры. Отвесив поклон, он протянул сложенную записку.

— Григорию Пантелеевичу, — произнес посланец.

Голос звучал словно выскобленный от человеческих эмоций.

Приняв послание, я машинально мазнул взглядом по бумаге в поисках сургуча. Печать отсутствовала, только аккуратный сгиб на дорогой и плотной бумаге.

Посыльный сделал шаг назад.

Содержимое записки поражало краткостью. Пробежав глазами строчки, я споткнулся о главное: имя отправителя являлось для меня белым пятном.