Ювелиръ. 1810. Екатерина (СИ) - Гросов Виктор - Страница 26

Аннушка тем временем отчаянно буравила взглядом пуговицу на моем сюртуке, старательно игнорируя присутствие графа. Все это было очень странно.

Мысленно я хмыкнул. За Толстым числился изрядный список грехов и безумств, впрочем, столь откровенной юношеской робости в его исполнении мне наблюдать еще не доводилось.

— Иван.

Мой богатырь уже шагал к карете.

На крыльцо, кутаясь в шаль, вышла Варвара.

— Очевидно, воронцовский фарфор сегодня останется без вашего внимания, — произнесла она.

— Заверьте Алексея Кирилловича, что манкирую приглашением супротив собственной воли.

— Непременно.

Подхватив плащ и натягивая перчатки, я кивнул Аннушке.

Девушка скользнула в салон.

Заняв место на жестком сиденье, я стукнул набалдашником в пол. Иван ловко запрыгнул на запятки. Сквозь мутное стекло мелькнула Варвара на крыльце и застывшая фигура графа со сцепленными за спиной руками. Мне кажется, что он провожал взглядом не мою персону.

Дорога прошла почти в полном молчании.

Сидящая напротив Аннушка, аккуратно сложив руки на коленях, отвечала исключительно на прямые вопросы. Дело было не в природной холодности, а в крепкой придворной выучке. Если Екатерина приказала доставить меня быстро и без огласки, значит, дорожная болтовня отменялась.

Через какое-то время карета мягко покатилась сквозь Павловский парк. После городской суеты и домашней кутерьмы окружающий пейзаж казался специально сконструированным для усмирения нервов: спокойная гладь прудов и уединенные павильоны, созданные для бесед без свидетелей. Однако, как водится в подобных местах, за идеальным фасадом непременно скрывалась червоточина. Фигуры калибра великой княгини не выдергивают людей спозаранку ради обмена светскими любезностями.

Возница натянул вожжи у дальнего павильона, надежно укрытого плотной стеной деревьев. Выпорхнув наружу, Аннушка провела меня внутрь. Иван остался в стороне, хмуро поглядывая нам в спину.

Екатерина Павловна стояла у окна.

Первым, что бросилось в глаза, было удовлетворение, именно человеческое торжество. В развороте плеч, в посадке головы, в направленном на меня взгляде читался триумф победителя.

— Наконец-то, — произнесла она. — Я уж грешным делом решила, что вы заставите меня томиться в ожидании до заката.

— Никак не смел, ваше высочество.

Ее губы тронула улыбка.

— Я не хотела передавать подобное через третьих лиц, — заговорила великая княгиня. — Вы должны были услышать это от меня лично. Ваш личник… он сработал в точности так, как вы обещали. Сегодня утром я впервые взглянула в зеркало без содрогания. И я категорически не желала, чтобы кто-то другой оказался первым собеседником в этот день.

Во дает. Но ее не изменить. Да и Романовы не из тех, кто терпит посредников в принципиальных вопросах. Ей необходимо было лично зафиксировать мою реакцию, собственноручно сказать то, что она считает особо важным.

— Искренне рад, что украшение сослужило добрую службу.

— Сослужила службу? — Великая княгиня вздернула бровь. — Для человека, вернувшего мне лицо, вы демонстрируете поразительную скромность.

Фраза прозвучала чеканно, без капли женского жеманства. Правда за всем этим крылся нюанс, заставивший меня насторожиться.

Личник сидел не совсем правильно.

Сторонний наблюдатель не заподозрил бы неладного, края личника прилегают аккуратно. Проблема заключалась в том, что я знал эргономику ее посадки. Екатерина держалась с той специфической грацией, которая рождается от физической боли. Микроскопическая скованность шейных позвонков. Едва заметная одеревенелость плечевого пояса. Слишком размеренное дыхание человека, отказывающегося демонстрировать слабость даже неодушевленным предметам.

Стукнув тростью в пол, я подошел ближе:

— Ваше высочество, когда вы снимали конструкцию в последний раз?

Она вскинула подбородок:

— Простите?

— Личник. В котором часу вы его сняли?

Секундной заминки оказалось достаточно для догадки.

— Вы в нем спали.

Она не отвела взгляда. Любая другая барышня отреагировала бы абсолютно по-другому. Екатерина коротко ответила:

— Да.

— С какой целью?

— С той, что я не намерена каждые несколько часов возвращаться в состояние вчерашнего чудовища.

В этом ответе прозвучала вся ее суть, голая воля, которая разрушительна для собственной обладательницы.

Внутри закипела профессиональная ярость на ослиное упрямство, с которым сильные мира сего пытаются дрессировать собственную физиологию.

— Снимайте.

На ее лице не дрогнул ни один мускул.

— Вы выбрали непозволительный тон.

— А вы совершаете исключительную глупость. Снимайте немедленно.

Екатерина вытянулась в струну, хотя секунду назад это казалось физически невозможным.

— Мне не нужны нотации.

— Тем не менее вы их выслушаете. Вы вновь пытаетесь проломить лбом стену там, где требуется трезвый подход.

За спиной едва слышно ахнула Аннушка. Для обитателя дворцовых коридоров мои речи звучали как речи будущего висельника.

Голос великой княгини упал почти до шепота:

— Я не стану срывать лицо всякий раз, оставаясь в одиночестве.

Все ясно. Мертвой хваткой вцепившись в возвращенный облик, она панически боялась даже в темноте спальни остаться один на один со своим увечьем.

— Снимайте, — повторил я чуть тише. — В противном случае я снимаю с себя ответственность за последствия.

Выдержав паузу, она коротко бросила:

— Аннушка.

Фрейлина метнулась к госпоже. В четыре руки они принялись снимать личник. При первом же движении металл зацепил кожу, и я прочитал вспышку боли в глазах Екатерины. Естественно, она не издала ни звука. Еще бы, сестра императора. Любая другая пациентка уже зашлась бы криком. А эта всего лишь побледнела.

Когда края личника наконец отделились от лица, я мысленно выдал трехэтажную тираду.

Картина предстала удручающая. Места контакта воспалены, правая сторона откровенно перегружена из-за смещения оси, один из фиксаторов впился глубже расчетного предела. Пока ситуация балансировала на грани терпимого. Еще сутки подобного спартанского режима — и началось бы ухудшение.

— Беверлей во дворце?

— Ждет распоряжений, — пискнула Аннушка и выскочила в коридор.

Екатерина сидела, уставившись в противоположную стену. Передо мной сидел чертовски сильный человек, загнавший себя в ловушку собственной несгибаемости.

Беверлей вошел стремительно. Одного взгляда на пациентку ему хватило, чтобы надеть маску мрачного триумфатора.

— Я предупреждал, — отчеканил доктор.

— Плохо, что вас не послушались, а ведь обещались, — хмуро ответил я.

Екатерина резко вскинула голову:

— Я не потерплю консилиумов за моей спиной.

Англичанин даже не моргнул, ожидая моей реакции.

— На время сна конструкция снимается, — обратился я к медику. — В обязательном порядке. Без поправок на высочайшие капризы.

— Всецело разделяю ваше мнение, — чопорно отозвался Беверлей.

— Вплоть до применения физической силы со стороны штата камеристок.

— Крайне здравая мысль.

Великая княгиня полыхнула гневом:

— Вы забываетесь, мастер.

— Отнюдь. Я кристально ясно осознаю, с кем имею честь беседовать. И ровно по этой причине рублю сплеча. Если вы продолжите спать в личнике, результатом станет очень плачевным. Воспаление, рана, а может и гниение. И вину за этот провал мы разделим поровну.

Она набрала в грудь воздуха для уничтожающей отповеди. Глаза сузились, губы сжались в тонкую линию. И тут внезапно весь запал испарился.

Вместо приказа о ссылке прозвучал ровный вопрос:

— Какова альтернатива? Прикажете запереться в четырех стенах?

— Текущий личник — исключительно для парадных выходов. Для домашних покоев потребуется иной личник.

Впервые за все утро она посмотрела на меня как обычная женщина:

— Какой именно?

Я поймал мысль за хвост, размышляя.