Ювелиръ. 1810. Екатерина (СИ) - Гросов Виктор - Страница 24

— Оставьте. Пустое.

— Отнюдь, — веско возразил он. — Такие долги тяготят мою натуру.

Беседа свернула в прагматичное русло. Отец Элен хотел отдариться за то, что привел Элен. Не знаю, что он там себе нафантазировал, но перечень предложенных благ впечатлял: личный лекарь, свежий экипаж, солидный денежный кредит и любая мыслимая протекция. Граф пытался работать привычными ему рычагами.

Полученные предложения были мной вежливо отклонены. Мой отказ вызвал у графа сдержанное уважение. Аудиенция завершилась взаимным признанием статусов. Старый аристократ убедился в моей надежности. Для меня же окончательно прояснилась роль этого мрачного особняка — безупречный щит для погорелицы. Вполне достойный итог для одной бесконечно долгой ночи.

В этот момент с грохотом распахнулась дверь. К нам вихрем ворвался Николя. Всклокоченный со сна мальчишка излучал отчаяние и надежду.

— Элен здесь? — выдохнул он, проигнорировав любые приветствия.

— В своих покоях, — немедленно отозвался отец.

Юноша рванул к лестнице с проворством испуганного ребенка. Со второго этажа донесся голос Элен, перекрываемый сбивчивой речью брата. Следом раздался странный, надломленный звук — смесь истеричного смеха и сдавленных рыданий. Разбирать слова не требовалось, интонации говорили сами за себя.

Граф устало вздохнул.

— Мальчик питает к ней глубочайшую привязанность, — обронил хозяин.

Бесцветный голос идеально гармонировал с каменным лицом. Вот, наверное, из-за этого я и не выношу этого человека. Мужчины подобной закалки физически не способны обсуждать чувства, даже оставшись наедине с зеркалом.

Я промолчал. Моя миссия подошла к концу.

Коротко поклонившись хозяину, я произнес:

— Оставляю Элен в надежных руках.

Старик ответил:

— Безусловно.

Короткое согласие фиксировало передачу полномочий.

Попрощавшись, я зашагал к выходу. Сверху продолжали доноситься приглушенные голоса. Под сводами особняка пульсировала сложная, изломанная, обремененная грузом прошлых обид семья.

Покинув особняк графа, я вдохнул утренний воздух. Столичная утренняя суета жила собственными интересами, демонстрируя полнейшее равнодушие к недавним чужим трагедиям.

Устроившись на сиденье подогнанного экипажа, я скомандовал Ване править к дому.

С первым же скрипом колес державшая меня на ногах горячка обернулась тяжелой дурнотой. Тело жаждало неподвижности, пока воспаленный мозг продолжал по инерции прокручивать обрывки пережитого. И все же я умудрился провалиться в дремоту, которая закончилась у ворот моего поместья.

Тяжелая карета вкатилась на мою территорию. Позади остались чужие интриги, выжженные своды и высокомерные графы.

Дворовая челядь заметила наш экипаж заранее. Покинуть нутро кареты оказалось задачей не из легких. Мышцы отяжелели, суставы отказывались повиноваться. Распахнувшаяся парадная дверь выпустила на крыльцо Анисью. Женщина кубарем скатилась по ступеням и судорожно вцепилась в мой рукав.

— Слава тебе Господи… живые… — ее голос мгновенно потонул в искренних, безудержных рыданиях.

Подобный накал эмоций выбил меня из колеи.

— Ну-ну, Анисья… будет, — пробормотал я, прекрасно осознавая нелепость собственного тона.

Продолжая мотать головой, она всхлипнула:

— Дворовые принесли вести о поджоге… сказали, вы туда кинулись… а сына оттуда бесчувственным вынесли… Господи, думала, обоих в одночасье сгубило…

Мне стало неловко. Для меня эта вылазка являлась сугубо практической задачей: вытащить собственного ученика из огненной ловушки. Иной вариант развития событий попросту не рассматривался. Зато в глазах Анисьи мое благополучное возвращение вместе с подопечным выглядело подлинным спасением половины ее собственного мира.

Отражать искреннюю привязанность сложнее, нежели отбиваться от салонных комплиментов вельмож или богатых заказчиков.

Осторожно взяв женщину за плечи, я сменил тему:

— Прохор где?

— В малой комнате почивает. Дурень еще заходится кашлем, а сам все выпытывает о вашем возвращении.

— Значит, оклемается.

— Оклемается, — выдохнула она, роняя тихие слезы облегчения.

Прихожая обдала нас блаженным теплом и духом натопленной печи. После ядовитого угара чужих руин этот домашний букет расслаблял похлеще душа после тяжелой работы. Я прошел в комнату своего ученика.

Вопреки наставлениям, Прошка бодрствовал. Плотно закутавшись в одеяло, взъерошенный мальчишка упрямо сверлил взглядом дверной проем.

При виде меня он попытался вскочить с лавки.

— Живой, мастер?

— А были сомнения? — отозвался я, опираясь на трость.

Мальчишка виновато дернул плечом.

— Знал, что невредимым выберетесь.

— Ложись уж, — прикрикнула Анисья

Прошка отозвался тяжелым кашлем. Парень изрядно наглотался едкой гари. Подойдя к нему, я придирчиво его осмотрел, потрогал лоб, заглянул в слезящиеся глаза.

— Голова кружится?

— Самую малость.

— Малость — это уже излишек. Предписываю строгий постельный режим.

Отсутствие привычных препирательств служило доказательством его плачевного состояния. Здоровый Прошка непременно попытался бы прорваться к верстаку, доказывая собственную неуязвимость. Нынешний же пациент натянул одеяло до подбородка и отвел потухший взгляд.

Я потрепал ученика за кудри и приказал спать. Сам же направился в гостиную. Выставляя на стол дымящуюся кружку с травяным отваром, Анисья сияющими глазами смотрела на меня.

— Прикажу немедленно греть воду для бадей, — распорядилась она. — Следом извольте отужинать. Лица на вас нет, смотреть боязно.

— Ты преувеличиваешь, — хмыкнул я. — Моя привычная физиономия выглядит страшнее.

Короткий всхлип кухарки плавно перетек в искренний смех, сбросив напряжение.

Опустившись на стул, я впервые за минувшие сутки позволил себе по-настоящему расслабиться. Настало время отпустить натянутые вожжи контроля и просто дышать. Прохор спасен. Анисья хлопочет по хозяйству. Иван отводит лошадей. Черное пепелище навсегда осталось в прошлом.

Избитые многочасовым напряжением мышцы нещадно ныли. Отяжелевшие веки смыкались сами собой.

Сидя в безопасности собственного дома рядом со спасенным учеником и его матерью, я только сейчас понял, что мог потерять Элен.

Утром я проснулся с гадким чувством. Физически, как ни странно, все было еще терпимо: руки-ноги на месте, голова не раскалывается. Зато внутри поселилась пустота. Вчерашний день вымотал меня. После подобного марафона за ночь не восстановишься. Просто лежишь с закрытыми глазами, пока в мыслях по кругу вертится одно и то же.

К завтраку я спустился, тяжело опираясь на трость. Умыт, одет, причесан — фасад отштукатурен на совесть. Тем не менее за этой благополучной вывеской скрывалось желание получить крепкого чаю, минут десять не слышать ни звука и не принимать решений сложнее выбора между джемом и сливочным маслом.

У окна сидела Варвара. С чашкой в руках она выглядела настолько умиротворенно, что любая комната рядом с ней невольно становилась уютнее. На скатерти уже разложена еда: пузатый чайник, свежий хлеб, масло, сыр, миска с вареньем, кофейник и яйца в серебряных рюмках. Дом дышал обычным утром, отчего на душе чуть полегчало.

Стоя на пороге, я выдохнул:

— Рад вас видеть, Варвара Павловна.

Варвара ответила едва заметной улыбкой.

— Доброе утро, Григорий Пантелеевич. Решила, что если не приеду сама, вы сегодня либо не спуститесь вовсе, либо будете мрачно пить чай в одиночестве, проклиная несправедливость мира.

— Мрачно пил бы, чистая правда.

— Вот видите. Значит, приехала не зря.

Я устроился напротив. Мне кажется, она намеренно вела себя так, будто ничего особенного вчера не произошло. Тонкая работа. Любой другой обыватель уже засыпал бы меня градом расспросов: как пацан, что с девушкой, кто виноват и что теперь будет. А Варвара придвинула мне чашку, сама налила чаю и произнесла: