Книга вины - Чиджи Катрин - Страница 14

– Возможно, именно такой сдвиг в восприятии нам и нужен.

Интервьюер рассмеялся.

– И чем это кончится? Дадим им гражданство? Разрешим вступать в брак? – Он покачал головой.

– Что касается телевидения, – сказала министр, – в особых случаях детям разрешается смотреть некоторые передачи – например, рождественское обращение королевы, – но не более того. То же самое относится к радио и газетам. И, как вы сами сказали, в заголовки эта тема обычно не попадает.

– Но что произойдет, когда они будут жить в обществе и узнают правду?

– Почти наверняка они ее не узнают. Будут действовать те же законы о неразглашении информации. Те же сдерживающие факторы. Вплоть до прошлого года обычные люди знали правила и жили своей жизнью, даже не задумываясь о Проекте.

– Пока обычные люди не столкнулись с воспитанниками лицом к лицу и им не пришлось крепко задуматься, – возразил интервьюер. – Пока не случился Фламборо.

– Как я уже сказала, инцидент во Фламборо был единичным, и с замешанным в нем воспитанником разобрались. Кроме того, воспитанники – дети – будут жить в любящих семьях, что, как показывают наши исследования, имеет решающее значение. И если они что-то да узнают, семьи преподнесут им всю историю в героическом ключе, сделают упор на том, что каждый ребенок внес свою лепту.

– Как носители генетических заболеваний, которые после Гетеборга выбрали добровольную стерилизацию?

– Что-то в этом роде, да.

– Но эти единичные инциденты демонстрируют, госпожа министр, что воспитанники “Сикомор” непредсказуемы. Возникает вопрос, понимал ли Аластер Роуч, что делает, когда выпускал джинна из бутылки.

Под светом софитов было нестерпимо жарко. Пальцы сделались липкими, лицо плавилось, как воск.

– Как вы знаете, Брайан, до сих пор приюты не входили в круг моих задач, так что об исторической стороне вопроса вам лучше спросить премьер-министра или самого доктора Роуча, но я могу заверить вас и всех зрителей, что воспитанники не представляют абсолютно никакой угрозы. В конце концов, некоторые уже живут в обществе. Убирают улицы. Чистят туалеты. Работают нянями и даже присматривают за чужими детьми.

– Другими словами, отнимают рабочие места у британских граждан.

– Ну, я бы не стала…

– Кроме того, это представители старшего поколения. Те, кого вы собираетесь выпустить сейчас, совсем другие. Их невозможно сравнивать.

– Как я уже сказала, они пройдут тщательный отбор, и мы планируем провести дни социализации между разными приютами, чтобы дети вместе отработали сценарии из реальной жизни. И это будет возможность…

– Правда ли больницы продолжат то, на чем остановились приюты?

– Я так понимаю, что клиническая модель разрабатывается уже давно, да, но, опять же, это вопрос к премьер-министру и доктору Роучу – я не могу говорить за них. Нам следует сосредоточиться на другом, мы должны приветствовать возможность, которую это решение дает людям с потребностью в общении. Бездетным парам или тем, у кого только один ребенок, мечтающий о брате или сестре. Пожилым и потерявшим близких. Это выгодный для обеих сторон вариант.

– Вы хотите сказать, что эти… эти индивиды внезапно научатся доброте?

Именно так это и прозвучало.

– Да, – сказала министр, понимая, что обещает то, чего почти наверняка не сможет обеспечить. – Именно это я и хочу сказать.

Дома ее муж смотрел по телевизору дартс с выключенным звуком. Игрок в золотой рубашке прицелился, изящно взмахнув рукой, напоминающей белую птицу. Он попал в утроение сектора 20 раз, другой, третий, и дротики воткнулись так близко друг к другу, что наверняка угодили в одну и ту же дыру.

– Слава богу, все наконец-то позади, – сказала она.

– Что позади?

– Мое интервью.

– Оно было сегодня?

Она не могла его винить – сама ведь делала вид, что это не такое уж и важное событие.

– Как прошло?

– Так себе. Меня пару раз пытались подловить.

– Но ты всегда знаешь, что сказать. Умеешь выкрутиться.

– Думаешь?

– Да. Ты изворотливая. Когда эфир?

– Завтра вечером, я как раз успею вернуться из “Капитана Скотта”. А почему ты смотришь дартс?

– Это напоминает мне об отце.

На экране мужчина с пышными бакенбардами делал короткие тренировочные замахи, потом запускал дротики. Снова утроение сектора 20 – раз, два, три.

– Почему они не целятся в яблочко?

Он пожал плечами:

– Это как-то связано с подсчетом очков – им нужно выйти в ноль.

– Какая же это победа – ноль очков?

– Не знаю. Мама никогда не разрешала мне играть. Пойдешь учиться играть на фаготе, сказала она, хоть чего-то добьешься в жизни.

Сильвия поднялась наверх, в ванную в нежно-голубых тонах, пустила горячую воду, подождала, пока та не стала обжигающей, и принялась снимать макияж. Он размазывался по полотенцу, как грязь. Когда муж лег в кровать, она уже крепко спала.

На следующий день она надела темно-синий костюм и кремовые туфли на каблуках. Возможно, это было не самое разумное решение – замшевые туфли легко пачкались, – но она ведь собирается всего лишь в Хэмпшир. Не в джунгли, не в угольную шахту. Это не Фламборо, если уж на то пошло. Никакой опасности нет, напомнила она себе. Совершенно никакой. Тем не менее в то утро она сказала мужу, что любит его, и положила в сумочку кухонный нож.

– Эванс, не могли бы вы приоткрыть окно? – попросила она своего водителя, когда они добрались до окраин Лондона. День был жаркий, а костюм на ней слишком плотный.

– Конечно, мадам. Все что угодно, только скажите.

“Отвезите меня куда-нибудь в другое место, – хотела попросить она. – Не оставляйте меня там”.

Но вскоре они уже подъезжали к высокой каменной стене, и привлекательная молодая женщина с рыжеватыми волосами, в простом сером платье, распахивала ворота.

Мы поняли, что что-то не так, когда увидели в столовой всех трех наших матерей. Мы почти никогда не видели их вместе.

– Что случилось? Что-то с доктором Роучем? – спросил я.

Он был уже немолод и дальше не молодел – он говорил нам об этом почти при каждом визите. Он больше не мог гонять с нами мяч по саду, не мог демонстрировать свои коронные крученые подачи, пока мы ждали в конце нашего импровизированного крикетного поля с битой наготове, пытаясь предугадать его стратегию. Когда мы тянули его за рукав на улицу, он отнекивался, уверяя, что у него отказывают суставы и болит спина. Мало-помалу он покидал нас. Мы боялись того дня, когда потеряем его совсем.

– С доктором Роучем все в порядке, – сказала Утренняя мама, которая, видимо, припудрила лицо: ее веснушки стали бледнее. – Более того, он приедет в самое ближайшее время.

У доктора не было причин навещать нас снова так скоро. Наши симптомы ведь прошли. Легкая бессонница, остаточные синяки и слабость. Изредка тошнота. Ничего тревожного.

– У нас потрясающие новости, мальчики, – объявила Дневная мама. – После обеда мы ждем очень важного гостя. Член кабинета министров, представьте себе.

Правда, восторга ее лицо не выражало. Как и лицо Ночной мамы, которая смотрела на остывающие на решетке тосты.

– Новое правительство хочет внести изменения в жизнь приютов “Сикомор”, – сказала Утренняя мама. – Для нас большая честь, что министр решила посетить именно наш приют и посмотреть, как он устроен.

– Какие изменения? – спросил я.

– Да всякие. – Утренняя мама наклонилась, чтобы стереть полоску на зеленом линолеуме. – Думаю, она расскажет нам все в подробностях, когда будет здесь.

– То есть министр – женщина? – спросил Уильям.

– А почему бы министру не быть женщиной? – отозвалась Утренняя мама. – Вспомни Жанну д’Арк.

Она читала нам статьи из “Книги знаний”, и ее глаза сияли, когда она рассказывала, как Жанна, дева-героиня, облаченная в доспехи, под развевающимся знаменем Франции с золотыми лилиями повела воодушевленную армию освобождать город-крепость Орлеан.