Любовь с риском для жизни - Шу Тата - Страница 6

Пахло расплавленным сыром, оливками и свежим тестом. Они сидели на полу в гостиной, вокруг огромной картонной коробки, как в старые добрые времена, когда Артем был еще школьником. Обсуждение поступления плавно перетекло в планирование ближайших выходных.

– Значит, в субботу, как всегда, к бабушке с дедушкой? – с набитым ртом проговорил Артем. – Бабушка звонила, говорит, ягоды поспели, будем варенье варить. Твое любимое, клубничное.

– Конечно, – Наум отломил кусок пиццы. – Они скучают. Деду на днях новый проектный план покажу, пусть поругает для порядка. Без его ворчания как-то непривычно.

Они улыбнулись друг другу. Эти поездки в родительский дом стали для них островком стабильности, тем самым «тылом», о котором когда-то говорил Леонид Юрьевич. Наум наблюдал за сыном: вот он, его мальчик, уже почти взрослый, с четкими планами и своим, пусть и пока формирующимся, стержнем. И в этой уютной, сытой атмосфере Наум почувствовал необходимость сказать что-то важное. То, что зрело в нем давно, но не находило подходящего момента.

– Тем, – начал Наум, откладывая в сторону кусок пиццы. – Я хочу кое-что сказать. Насчет твоей матери.

Артем насторожился, в его глазах мгновенно вспыхнула тень былой обиды.

– Пап, мы же все обсудили. Все ясно.

– Не совсем, – мягко, но настойчиво парировал Наум. – То, что было между мной и ею – это наша с ней история. Наша война, если хочешь. Но… между тобой и ней – другая история.

Он внимательно смотрел на сына, подбирая слова.

– Что бы ни случилось, как бы ни было больно… Она всегда была хорошей матерью для тебя. До… всего этого. Она тебя любила, носила на руках, не спала ночами, когда ты болел. Это нельзя просто взять и вычеркнуть. Ты должен это понимать.

Артем опустил глаза, его пальцы нервно теребили край картонной коробки.

– Понимаю, – тихо произнес он. – Но я не могу забыть. Не могу простить. То, что она сделала с тобой… она сделала и со мной. Она разрушила нашу семью.

– Со мной она поступила как плохая жена, – поправил его Наум. – А с тобой… она поступила как слабый, запутавшийся человек, который не подумал о последствиях для тебя. Это разные вещи. Я не призываю тебя бежать к ней с распростертыми объятиями. Но я хочу, чтобы ты носил в себе эту обиду, как единственную правду о ней. Чтобы она не отравляла тебя изнутри.

Он сделал паузу, давая сыну обдумать сказанное. В комнате повисло молчание, нарушаемое лишь тиканьем настенных часов. Артем поднял на отца взгляд. В его глазах стояла не детская обида, а взрослая, глубокая серьезность.

– Пап, – сказал он четко. – Я все понимаю. И про то, что она была хорошей матерью… наверное, ты прав. Но я хочу сказать тебе другое.

Он отодвинул коробку с пиццей и посмотрел на отца прямо.

– У меня самый лучший отец на свете. Я это знаю. И я вижу, как ты живешь. Ты построил нам с тобой новую жизнь. У тебя есть дело, уважение, друзья. Но… – он замялся, но потом продолжил, – но ты один. И мне… мне не все равно.

Наум, не ожидавший такого поворота, молчал, позволяя сыну говорить.

– Я не хочу, чтобы ты всю оставшуюся жизнь был один, – Артем говорил немного сбивчиво, но очень искренне. – Ты заслуживаешь счастья. Не с ней, конечно. Никогда с ней. Но… чтобы тебе встретилась женщина. Верная. Надежная. Которая будет тебя ценить, а не предавать. Которая сможет… – он покраснел, но не отвел взгляда, – …подарить тебе еще детей. А мне – брата или сестру. Я бы хотел этого. Для тебя.

Наум слушал, и что-то в его груди, долгое время сжатое в тугой, холодный ком, начало медленно и болезненно оттаивать. Он видел в глазах сына не жалость, а настоящую, глубокую заботу. Любовь. Он тяжело вздохнул и потянулся за своим куском пиццы, чтобы хоть как-то скрыть нахлынувшие эмоции.

– Валишь, пацан, с больной головы на здоровую, – пробормотал он, но в его голосе не было и тени раздражения. – Тебе бы о своих студенческих буднях думать, о девочках каких-нибудь, а не о личной жизни старика.

– Ты не старик, тебе еще и сорока нет, – Артем улыбнулся, понимая, что отец тронут. – И я серьезно.

– Знаю, что серьезно, – Наум кивнул, наконец посмотрев на него. – Спасибо, сынок. Это… это много для меня значит. Но не торопи события. Такие вещи… они не по плану случаются. Если вообще случаются.

– А ты не строй вокруг себя такую высокую стену, – мягко сказал Артем. – Ты же учил меня: чтобы что-то получить, иногда нужно сделать шаг навстречу.

Наум хмыкнул:

– Учу жизни, а он мне цитаты мои же в ответ швыряет. Ладно, договорились. Буду… работать над высотой стен. А сейчас давай доедай эту лодку с колбасой, а то остынет.

Они снова принялись за пиццу, но атмосфера в комнате изменилась. Стала еще более теплой, более доверительной. Наум смотрел на сына и думал, что, возможно, этот юноша мудрее его самого. И впервые за долгие годы мысль о том, чтобы впустить в свою жизнь кого-то нового, показалась ему не угрозой его хрупкому миру, а… возможностью. Далекой, пугающей, но возможностью. Подаренной ему его же собственным сыном.

Суббота встретила их на загородном участке Черновых тем самым особым, вкусным запахом свежескошенной травы, дымка от мангала и гулкой тишиной, нарушаемой лишь пением птиц. Все было как всегда, и в этой предсказуемости была огромная сила.

Наум сразу же повел отца в кабинет, чтобы показать ему проект и смету по новому подряду – реконструкции узла на одной из региональных очистных станций. Леонид Юрьевич, надев очки, долго и молча изучал бумаги, водил пальцем по цифрам, ворча что-то себе под нос.

– В целом, солидно, – наконец заключил он, снимая очки. – Но вот здесь, видишь? – он ткнул в пункт о поставке композитных материалов. – Цифра взята с потолка. На бумаге все гладко, а приедешь на место – окажется, что фундамент требует усиления, и все твои расчеты к чертям. Тебе нужно самому съездить. Глазами посмотреть, руками пощупать.

Наум кивнул. Он и сам уже приходил к такому выводу.

– Собирался на следующей неделе.

– И прихвати с собой Соколова, – добавил Леонид Юрьевич. – Диму. Да, он балагур и любитель анекдотов сомнительного качества, но инженерные мозги у него – отличные. Он такие подводные камни на раз-два вычисляет, которые мы с тобой в бумагах можем и пропустить. Пусть прощупает все на месте своим инженерным чутьем.

– Хорошая мысль, – согласился Наум, мысленно отмечая, что совет дельный. Дмитрий Соколов действительно был одним из самых ярких и талантливых инженеров в фирме, несмотря на свой вечно несерьезный вид.

Вечером они все собрались в большой беседке в саду. Воздух был теплым и густым, пахло лет и углями из мангала. Наталья Ивановна, сияя, вынесла огромный кувшин свежезаваренного чая и миску с только что сварным клубничным вареньем, которое темнело рубиновыми бликами в закатных лучах. Рядом дымилась стопка тонких, ажурных блинчиков.

– Ешьте, пока горячие! – приговаривала она, подкладывая блины на тарелки сыну и внуку.

Они сидели, наслаждаясь тишиной и простым вечерним пиром. Артем, обмакивая блин в варенье, рассказывал бабушке о тонкостях подачи документов, а Наум с отцом неспешно обсуждали детали предстоящей поездки на объект. В этом не было пафоса или высоких слов, но это и было тем самым «тылом» – местом, где тебя понимают без слов, где поддержка ощущается в простом бытовом действии, в кружке чая, в куске хлеба с вареньем.

На следующее утро, едва забрезжил рассвет, трое Черновых – дед, отец и сын – уже собирались на рыбалку. Леонид Юрьевич с важным видом перебирал снасти, проверяя каждую блесну, Наум наливал в термос крепкий чай, а Артем на кухне сооружал бутерброды, старательно заворачивая их в пергамент.

Они ехали на старую, заросшую камышом запруду, куда Леонид Юрьевич любил выбираться уже много лет. Дорога была ухабистой, машину бросало из стороны в сторону, но в салоне царило спокойное, сосредоточенное молчание. Здесь не нужно было говорить. Сама дорога, предвкушение тишины у воды и азарт будущей ловли были лучшим разговором.