Петербургский врач 3 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 29

— Благодарю, Николай Петрович.

Я встал и пожал протянутую руку.

Ничего он от меня не узнал. Ни фамилии Извекова, ни обстоятельств моего увольнения, ни причин, по которым человек с моими знаниями подался в санитары.

Ясно одно: Баранов не совсем враг, но и не союзник. Чиновник. Мои новаторские порывы он, скорее всего, будет сдерживать. Хотя бы по привычке. «Во всем порядок быть должон». Придется хитрить, обходить, договариваться. Ничего нового. Давно понял, что не в сказку попал. А под конец Баранов вообще решил склонить меня к стукачеству. Говорит, никому не сообщай, сразу мне. Хахаха.

Но все это отступало на второй план перед главным событием, которое стремительно приближалось. Выступление на заседании Хирургического общества Пирогова.

Веденский написал доклад, и, в общем-то, нормально. Достаточно коротко и понятно.

Я прочитал текст дважды и подправил несколько формулировок. Убрал несколько длинных предложений, которые могли запутать, заменил на короткие.

Нормально. Готово. Можно нести на кафедру.

Но Беликов все равно нервничал. Нервничал незаметно — виду не показывал, держал себя в руках, но я уже научился его понимать.

— Написали хорошо, — сказал он. — Но вы понимаете, что будет.

— Понимаю, Александр Павлович. Набросятся. — ответил Веденский.

— Именно. Набросятся. И не потому, что метод плох. Потому что вам двадцать девять лет и вы ординатор заштатной лечебницы. Будь этот доклад подписан Разумовским или Федоровым, его бы приняли с почтением. А от вас потребуют доказательств втрое больше, чем от профессора.

Веденский развел руками.

— Готовьтесь к вопросам, — продолжил Беликов. — Спросят, на скольких пациентах метод апробирован. Спросят, есть ли контрольные наблюдения. Спросят, чем ваш прием отличается от обычного запрокидывания головы, которое любой фельдшер делает в поле. Вам нужно будет объяснить разницу убедительно, с анатомическими деталями, и не потерять самообладания, когда кто-нибудь из стариков начнет иронизировать (а он начнет).

— Александр Павлович, вы сами будете присутствовать? — спросил я.

— Буду, разумеется. Но выступать и влезать в разговор не стану. Доклад за подписью Веденского, и отвечать на вопросы должен он. Мое вмешательство только навредит. Решат, что молодой человек не способен защитить собственную работу. Да и для старой профессуры я тоже небольшой авторитет, сказать прямо.

А на следующий день Беликов сообщил новость. Ошарашил, иначе не скажешь.

— Господа! Медицинский департамент Министерства внутренних дел расформирован. Об этом даже в газете с утра написали.

— Как расформирован? — спросил Лебедев. — Все, разогнали?

— Полностью. Но вместо него сделаны две новые структуры.

Беликов сел за стол, развернул газету и прочитал вслух. Управление главного врачебного инспектора МВД, сокращенно УГВИ, становилось высшим центральным органом медицинского управления в империи. На него возлагались борьба с эпидемиями, контроль санитарного состояния, надзор за частной практикой, аптечным делом и производством лекарств. Во главе управления был поставлен профессор Василий Константинович фон Анреп.

Вторая структура, Отдел народного здравия и общественного призрения, вошла в состав Главного управления по делам местного хозяйства. Туда передали земскую и городскую медицину, благотворительные заведения, больницы для бедных и богадельни. Все, что финансировалось и управлялось на местах.

— Фон Анреп, — сказал Лебедев. — Слышал о нем. Строгий, говорят.

— Строгий, это мягко сказано, — ответил Беликов. — Человек он противоречивый. Революционный хаос, бомбистов и митинги ненавидит. Для него порядок превыше всего. Но он так же сильно ненавидит косность, взятки, грязь в больницах и бюрократическое болото. Это одновременно и консерватор, и реформатор.

— Парадокс, — заметил Веденский.

— Не парадокс, а характер, — возразил Беликов. — Человек, который верит и в дисциплину, и в науку. Таких немного, но они существуют.

— Что это значит для нас? — спросил Кулагин.

— Пока ничего конкретного. Но направление понятно. Если Анреп возьмется всерьез, будут проверки, новые требования к гигиене, к квалификации персонала. Может быть, увеличат финансирование. А может, наоборот, закрутят гайки.

— Для нас гораздо важнее тот, кого поставили на городскую медицину, — продолжил Беликов. — А там теперь Георгий Георгиевич фон Витте.

— Родственник? — спросил Лебедев.

— Да. Дальний родственник бывшего председателя Комитета министров Сергея Витте.

— О как, — сказал Лебедев. — Вроде в отставку-то его отправили, а все равно «вопросы решает», родственников своих на посты движет.

— Кто его знает, как там что, — пожал плечами Беликов. — Но вроде Георгий сам весьма прыток, со связями и амбициями. Ему всего тридцать семь лет, молод для такой должности, однако пролез. Беда в том, что он — не врач. Он юрист. В России-матушке-то у нас сейчас старомодный подход: бедных и убогих надо просто жалеть и подавать им милостыню Христа ради. А Витте, говорят, эту систему ненавидит. Он ездил на международные конгрессы в Европу и открыто заявлял, что старую церковно-купеческую благотворительность надо выжечь каленым железом. Он хочет так: «социальная политика вместо раздачи милостыни». Он за то, чтобы вводить в России страховки для рабочих, создавать кассы взаимопомощи и заменять неграмотных больничных сиделок профессиональными, научно подготовленными сестрами милосердия. Так-то в этом многое правильно, но что получится… Очень может оказаться, что старое разрушится, а новое не создадут, и это будет очень большая беда. Посмотрим, что делать. И посмотрим, как он сработается с фон Анрепом. Тот фигура все-таки помощнее будет.

Все разошлись, я остался за столом один. Допивал чай, пока есть свободная минута, и думал.

Фон Анреп. Имя, которое стоило запомнить. Не только потому, что от него теперь зависело будущее медицинского управления в империи. Биография его была весьма интересна.

В 1879 году, задолго до чиновничьего взлета, молодой Анреп стажировался в Германии. Там он провел серию опытов, которые должны были войти в мировую историю медицины, но вошли лишь отчасти. Он первым в мире обнаружил местноанестезирующее действие кокаина. Вводил слабый раствор себе под кожу руки, колол ее булавками и методично фиксировал полную потерю чувствительности. Опубликовал результаты, прямо рекомендовал кокаин для хирургической практики. Мировая слава, однако, досталась австрийцу Карлу Коллеру, который пятью годами позже применил кокаин при операции на глазу. Научный приоритет Анрепа знали все в профессиональном кругу. Но знать и признавать, это, как известно, разные вещи.

Вот, если что, информация к размышлению о том, как все делается в медицинском мире.

До назначения на нынешний пост фон Анреп руководил Женским медицинским институтом. В консервативной империи, где сама идея высшего медицинского образования для женщин вызывала бешеное сопротивление, Анреп выбил государственное финансирование, построил клиники и добился того, чтобы женщины-врачи получили равные профессиональные права с мужчинами.

Человек, способный на такое, мог изменить многое. Или не изменить ничего. В России (да и не только в ней) реформаторы нередко заканчивали тем, что вязли в той самой трясине, которую пытались осушить.

Мелькнула мысль: а не мое ли дело против Извекова повлияло на эти перемены? Уголовное дело на частного врача, чей дядя был вице-директором Департамента, вынужденная отставка чиновника. Возможно, это стало последней каплей, убедившей кого-то наверху, что старая система прогнила насквозь. А возможно, реформу готовили давно, а совпадение по времени было чистой случайностью. Черт его знает.

Одно было понятно: смена руководства медицинского ведомства могла отодвинуть снятие моей «неблагонадежности» на неопределенный срок. В период реструктуризации никто не станет разбираться с мелким циркуляром, запрещающим какому-то мещанину Дмитриеву поступать в учебные заведения. Не до того. Новые кабинеты, новые начальники. Пока пыль уляжется, пройдут месяцы.