Петербургский врач 3 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 18

Открыть дверцу печи, бросить конверт в огонь и больше об этом не думать.

Да, сжечь. Сейчас. Пока не прочитал.

Я встал, сделал шаг к печке и остановился.

Нет. Сжечь его сейчас будет тоже глупой сентиментальностью. Поэтому я снова положил письмо на стол.

Завтра решу, что делать. А сейчас надо спать, завтра еще один нелегкий день.

На квартире было темно. Горела только керосиновая лампа на комоде, фитиль прикручен до минимума, и желтый круг света падал на край стола, не доходя до стен. Азеф сидел в кресле у окна, спиной к улице. Грузное тело занимало все кресло целиком, подлокотники трещали, когда он двигался. В руке он держал стакан с чаем.

Куратор устроился напротив, на стуле. Шляпу положил рядом, на пол.

— Ну, — сказал куратор. — Что у вас.

Азеф не сразу ответил. Он поставил стакан на стол, подвинул его пальцем к центру и поправил, как будто это имело значение.

— Евгений Филиппович, я вас слушаю.

— У меня ощущение, — сказал наконец Азеф, — что в организации есть кто-то еще.

— В каком смысле?

— В прямом. Кроме меня есть кто-то, кто управляет. Или, по крайней мере, вмешивается. Я не могу объяснить точнее, потому что сам не понимаю. Но это точно есть.

Куратор достал портсигар, щелкнул замком, закрыл обратно. Закуривать не стал.

— Доказательства?

— Их нет. Есть наблюдения и выводы.

Куратор смотрел на лампу.

— Мы ни о чем таком не знаем, — сказал он.

— Но тем не менее, это есть

— Это, Евгений Филиппович, может быть и ваше воображение.

— Может. Но есть еще Николай Быстров. Точнее, был. Два месяца, как его нет. Исчез. Ни тела, ни записки, ничего. Вечером его видели на Лиговке, и все.

— Бежал, может?

— Куда?

— За границу. Мало ли. Испугался и скрылся.

— Николай не из таких.

Куратор молчал.

— И вы, — продолжал Азеф, — тоже его не находили. Мы уже разговаривали об этом.

— Да, не находили.

— Мне кажется, он кому-то перешел дорогу.

— Не знаю, что вам сказать, — ответил полицейский.

— А если попробовать поискать еще?

— Попробуем, — пожал плечами куратор. — Это нетрудно.

— Я вот о чем думаю, — сказал Азеф. — Деньги.

— Что деньги?

— Спонсоры. У нас несколько человек, которые дают крупные суммы. Некоторых я знаю, некоторые поставили условие о своей полной анонимности. Передают деньги через посредников, причем вся цепочка неизвестна даже им.

— Разумно, — кивнул куратор. — Чем меньше людей о тебе знают, тем спокойнее живется. Мы неоднократно говорили о них. Их имена нам необходимы.

— Я думаю, что все идет оттуда. Буду искать в этом направлении.

— Хорошо.

Азеф поднялся, кресло снова скрипнуло. Он был тяжелее, чем казался сидя. Куратор тоже встал, взял шляпу.

— Николая поищем, — сказал он. — Посмотрим по всем учетам. Может, нашлось где-то неустановленное мертвое тело, подходящее под его приметы. И, Евгений Филиппович, если появится что-то определенное, давайте немедленно свяжемся. Не ждите следующей встречи по графику.

— Хорошо. Думаю, я сам разберусь с тем, кто вмешивается со стороны… и жалеть его я не буду. Вы понимаете, о чем я. Он подставляет всех… и вас, в том числе. Я прошу вас еще об одном: если с кем-то из известных в Петербурге людей… скажем так, что-то случится, провести расследование, не слишком в даваясь в подробности. Не копая глубоко. Ставка слишком высока.

Куратор помолчал, затем ответил.

— Давать полную гарантию до того, как буду известны имена, я не могу. Но, разумеется, мы заинтересованы в том, чтобы наша главная цель не пострадала. Хотя законность в любом соблюдаться будет. Пусть даже формально.

— Именно это я и хотел услышать, — удовлетворенно кивнул Азеф.

…Куратор вышел первым. Было слышно, как он спустился по лестнице, как внизу открылась и закрылась парадная дверь. Азеф подошел к окну, отодвинул край занавески пальцем и смотрел, пока фигура в шляпе не прошла под фонарем и не свернула за угол.

— Жди меня в гости, — тихо проговорил он, отвернувшись от окна и обращаясь к невидимому и пока еще неизвестному врагу. Убившему Быстрова и мешающему его планам.

Потом он опустил занавеску, взял стакан с холодным чаем, быстро допил его. Снял с крючка пальто, Погасил лампу, закрыл дверь на ключ и медленно пошел вниз.

Утром я поднялся затемно. Аграфена на кухне уже гремела заслонкой. Мне кажется, она никогда не спала. На весь голодный с утра подъезд пахло едой. Я быстро поел и отправился на работу. Встречаться ни с кем из соседей, кроме Николая и Аграфены, не хотелось. Начнут спрашивать «за жизнь», а мне сказать нечего. Говорить правду, где и кем работаю, не хотелось, а ложь рано или поздно выберется наружу. Та же Аграфена проболтается. Или Николай. Он хоть и бывший военный, а поговорить большой любитель.

Письмо от Анны захватил с собой.

До Тверской шел пешком. В подворотнях стояла вода от ночного дождя, дворники скребли метлами тротуар. Я пришел за четверть часа до времени и, глубоко вздохнув, прошел через ворота во двор.

…Для начала мне пришлось мыть пол в коридоре.

— Начинай от окон, к двери. Тут карболка, она руки жжет. После руки мой с мылом, иначе кожу съест, — сказал мне фельдшер. Наконец-то я запомнил его фамилию — Мохов.

Что такое карболка, я знал. Ее запах щипал в носу, пока я возил тряпкой. В процессе я усмехнулся: здесь моют полы с карболкой, и никто даже не спорит. А Извекова, в его дорогущей операционной на Литейном я так и не смог убедить это делать.

Кстати, нет ли сейчас такого наказания, как «общественные работы»? Извеков-то под уголовным делом. Черт с ней, с тюрьмой, пусть бы дали ему пятьсот часов мытья полов в больницах. Я б заплатил за возможность посмотреть на такое, честное слово.

К одиннадцати я вымыл несколько коридоров. Рубаха прилипла к спине. Надо что-то думать насчет перчаток, если таким придется заниматься часто, кожа слезет.

Вот люди офигеют — оперируют-то здесь еще по-старинке, голыми руками, а какой-то служитель полы моет в перчатках. Ишь, интеллигент нашелся.

Потом меня позвали в операционную. Там закончили оперировать утреннего пациента, и Мохов указал мне на оцинкованный таз.

— Вынеси в печь.

В тазу лежали перевязочные салфетки, бурые от высохшей крови, и завернутый в окровавленную марлю, кусок чего-то. Что-то отрезали. Да уж. Разворачивать я, понятное дело, не стал и понес во двор.

Печь для сжигания стояла у стены дровяного сарая. Приземистая, с железной дверцей, закопченная донельзя. Возле нее стоял Игнат, истопник, в кожаном фартуке. Он молча, не меняясь в лице, как демон в аду, привыкший за тысячу лет к своей работе, высыпал содержимое тазика в огонь. Пламя поднялось и снова осело. Игнат захлопнул заслонку.

Затем мне велели мне забрать корзины из второй палаты. Грязное белье: простыни, рубахи — все пропитанное кровью, сукровицей и прочим. Две большие плетеные корзины я оттащил в прачечную во флигеле.

В прачечной стоял пар, пахло щелоком. Я выгрузил корзины и пошел назад, через двор, мимо заразного барака. В окне барака кто-то затянул то ли молитву, то ли причитание. Монотонно, в нос. Не знаю пока, действительно ли там заразные, или туда отправляют всех подозрительных. Или просто бродяг, которых даже в эти палаты не положишь.

Дальше было еще веселее — меня отправили воевать с клопами. Дарья Егоровна, старшая сиделка, встретила меня на пороге. Она была плотная, строгая, в темном платье и белом фартуке (точнее, уже не совсем в белом), и смотрела на меня, как сержант на новобранца. Аграфена так иногда смотрит, но здесь суровый взгляд Аграфены прошел процедуру модернизации. Ну и упрощения, потому как у Аграфены, несмотря на свою показную суровость, сердце было все-таки доброе.

— Койки выноси, — сказала она. — На двор. Больных пока в соседнюю. Кипяток в самоваре. Лей не жалея.