Петербургский врач 3 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 10

Экстерн за границей. Звучало хорошо, но что толку. В Берлине, Вене, Цюрихе медицинские факультеты живут по уставам, которые писали еще в прошлом веке, и даже в позапрошлом. Там профессор — небожитель, а студент обязан отбыть все семестры, все практикумы, все зачеты, и никто не станет экзаменовать русского мещанина, явившегося с улицы, даже если он наизусть пересказывает Вирхова и обладает непонятно откуда подозрительными знаниями. В России с этим гипотетически попроще (хотя и не в моем случае). Там все выглажено и утрамбовано до блеска. Мышь не проскочит. Инерция и традиции в Европе крепче всего, особенно в медицине, где цеховое мышление живет с четырнадцатого века. Пастера поначалу освистали. Земмельвейс умер в психиатрической лечебнице, куда его отправили добрые коллеги. Листер пробивал антисептику добрых двадцать лет, и пробил только потому, что был англичанином у себя на родине, а не чужаком.

То есть, не беглым русским с дипломом гимназиста.

Хотя, если что, наверное смогу подрабатывать на кулачных боях! Опыт имеется. Только подобрать прозвище посолидней. Не «студент», а «профессор», например.

Смешно. Просто обхохочешься.

Я встал, прошелся по комнате. Пять шагов туда, пять обратно.

Студенты правы. В Петербурге сейчас хаос. Война на Дальнем Востоке, на которой мы умудряемся проигрывать японцам, чего от нас никто не ожидал; в газетах ропот, недоумение и вольнодумство. Министры меняются, Плеве убит весной, на его место сел Святополк-Мирский, и вся машина МВД еще трясется от этой перестановки. Извеков-старший вылетел в отставку, а его племянник сидит под подпиской (сейчас она называется «неотлучкой»). Это и есть тот самый хаос, в котором вещи сдвигаются. В заграничном застое ничего не изменишь. А в хаосе — да, шансы появляются.

Коррупция. Смешно, но та же самая коррупция, благодаря которой мне закрыли дорогу в медицину одним росчерком пера, в других обстоятельствах может открыть эту дорогу. Взятка, нужное слово нужному человеку, вовремя оказанная услуга. В Берне никто не возьмет у меня деньги за экзамен, а в нынешнем Петербурге — вполне. Это не повод любить систему, но способ пользоваться ею, раз уж она такая.

Я вспомнил Оловянникова с его хитрыми глазками. Если бы я с ним вел себя как честный обыватель, скоро ехал бы на этап. Меня спасло то, что я придумал, чем навредить полиции. Никакой морали в этом не было. Была арифметика. И она сработала.

В Петербурге этого времени нужно быть жестким и хитрым. Деваться некуда. Кто мягок, того съедают до костей.

Значит, не бежать. Во всяком случае, не сейчас.

Я снова сел за стол. Чай остыл. Этажом ниже кто-то уронил ведро, и оно долго катилось по коридору.

Родина, думал я. Слово истасканное, в газетах его повторяют до оскомины, и все-таки оно как-то звучит. Не нужен я никому в Париже. Нужен здесь. Все-таки есть на это шансы.

Конечно, если меня тут окончательно придавят, если действительно выстроится каменная стена, тогда да, тогда другое дело. Поеду. Пусть русские лекарства придут в Россию кружным путем, через немецкий или швейцарский патент. Обидно, нелепо, но лучше так, чем никак. Но пока до этого не дошло.

Значит, надо разобраться здесь.

Я потянулся и снял со спинки стула сюртук.

Первым делом — Татаринов. Шустрый человек. Артист. Сидит в сыскной на Офицерской, занимается особо важными делами. Извекова-старшего он снес красиво, хотя без моих сведений ничего у него не вышло бы. Значит, он должен мне. Авторитет у него после этого дела наверняка подрос. В высокие кабинеты он вхож, иначе ему не поручили бы валить целого генерала. Должен подсказать, как быть с бумагой о моей неблагонадежности. Если в нем есть хоть капля человеческого, пусть придумает, что делать.

Я оделся, вышел, спустился по лестнице. Аграфена стояла в коридоре с новым дворником и что-то ему втолковывала, тыкая пальцем под ноги. Увидев меня, кивнула. Я кивнул в ответ и вышел на улицу.

До Офицерской я дошел пешком, хотя путь был не слишком близкий.

Управление сыскной полиции в этот час работало в полную силу. По ступеням вверх и вниз сновали люди. Один человек в потертом пальто сидел прямо на нижней ступеньке и курил, держа папиросу в подрагивающих пальцах. Что у него произошло — непонятно, но мне до этого и нет дела. На входе я назвал себя и сказал, к кому иду. Дежурный сообщил мне номер кабинета, этаж.

Татаринов был на месте и встретил меня так, словно мы были лучшими друзьями и он сегодня ждал меня. Вскочил из-за стола, заулыбался, только что не обнял.

— Вадим Александрович! Рад, очень рад. Садитесь, садитесь. Я вас давно, признаться, вспоминал, да все дела, дела. Чаю?

— Благодарю, не стоит.

— Как знаете. — Он вернулся за стол, сдвинул бумаги, цепочка на жилетке качнулась. — Ну-с, что привело?

Я сел. Стул скрипнул.

— Дмитрий Алексеевич, я, собственно, по старому вопросу. Помните, на том нашем завтраке я говорил вам, что Извеков-старший, будучи еще в должности, распорядился разослать по медицинским учреждениям Петербурга бумагу обо мне. Циркуляр о неблагонадежности. Из-за нее меня не принимают ни на курсы, ни в академию. Тогда это было немного не к месту, но сейчас, когда Евгений Аркадьевич в отставке, мне бы хотелось, чтоб бумагу эту как-то… убрать.

Татаринов слушал, склонив голову набок, чуть постукивая карандашом по столу. Лицо — внимательное-внимательное, от всей души сочувствующее моему положению.

Не переигрывает ли господин артист?

— Бумагу, — повторил он. — Та-а-ак. — Он откинулся на спинку стула, посмотрел в потолок. — Вадим Александрович, я вам скажу откровенно, как умному и образованному человеку. Сейчас это не так просто, как кажется со стороны.

— Я слушаю, — мрачновато ответил я. Начало мне очень не понравилось.

— Видите ли. Место Евгения Аркадьевича пока не замещено. Сидит там временно человек, отбивается от бумаг, а настоящего назначения нет. В департаменте идет, как бы поделикатнее выразиться, — он пощелкал пальцами, — грызня. Несколько партий, и каждая тянет своего. Пока не станет ясно, кто победит, никто в этой истории палец о палец не ударит. Любая бумага — это чья-то подпись, чья-то виза, чья-то инициатива. Тронуть такую бумагу — значит признать, что сделали ее неправильно. А признавать такое по нынешним временам, когда все смотрят, что куда двинется, точно никто не станет.

— То есть люди, которые эту бумагу составляли и визировали, живы-здоровы и при местах, хотите сказать?

— Именно, — Татаринов кивнул, словно я разгадал загадку. — Бумага на вас пришла не только из извековского департамента, вот что важно. Там много кого задействовано. Разных отделов, разных служб. Сейчас что-то затевать — бессмысленно. Надо подождать, пока все хоть немного успокоится.

— И сколько, по-вашему, это продлится?

Он пожал плечами.

— Месяц. Два. — Он помолчал. — Может, три. Дальше зависит от того, кто займет кресло. Если человек решительный и захочет показать новое лицо департамента — пересмотрит кое-какие старые распоряжения, и ваша бумага отправится в печку. Если человек осторожный — ничего трогать не будет, и придется действовать очень аккуратно. Тогда, значит, хуже. Но, Вадим Александрович, не безнадежно. Бумаги живут не вечно, и мы попробуем укоротить век нашей. Обещаю, что помогу.

— Спасибо.

— Я понимаю, что вам сейчас невесело это слышать. — Татаринов чуть наклонился вперед, положил ладонь на стол. — Но обещать вам быстрого решения я не могу. А обманывать не хочу. В этой истории лезть сейчас — только все испортить. И вам, и, откровенно скажу, мне. Я бы вам скорее посоветовал подождать.

Он помолчал. Потом улыбнулся.

— Кстати, я слышал, в порту вас задерживали.

— Было такое, — вздохнул я. — Оказался не там, где нужно. Денег не было, решил немного подзаработать. И попал.

— И выкрутился! — засмеялся Татаринов — Хитро. Оловянников потом ходил потом мрачнее тучи, будто его мордой в навоз приземлили. Ну и поделом ему. Человек он… не самый лучший. К тому же туповат. Пытается хитрить, но для этого нужны мозги. А ему их на рынке не продали.