Промышленная революция (СИ) - Старый Денис - Страница 11

Ведь уже скоро, буквально через пять-шесть дней, должна состояться первая публичная казнь по приговорам, которые я лично хладнокровно подписал. Да, я успокаивал себя тем, что казню действительно виновных. Того же Андрея Ушакова, главу Тайной канцелярии, я решил всё же показательно покарать и отрубить ему голову. Кто-то же должен был окончательно и бесповоротно ответить за смерть моего сына, царевича Алексея. Кровь за кровь.

По-хорошему, там половину двора надо было тащить на плаху. Но если заставлю отвечать всех, кто был к этому причастен, то я останусь управлять империей, наверное, вдвоем с одним только Минихом. Остальных придется повесить. Так что Ушаков станет ритуальной жертвой. Чтобы и иные понимали, а я так и прямо скажу: «Кто отступится, кто не будет служить, того ждет судьба Ушакова».

Я отогнал эти мрачные, пропитанные кровью мысли и снова посмотрел на смущенного внука.

— В следующий раз, Петр Алексеевич, у вас всё обязательно получится, — мягко, уже без давления подбодрил я наследника.

Я нашел мотивацию для наследника, чтобы он учился. Я не знал, откуда у него эта страсть. Когда они с сестрой находились в опале, вдали от двора, я и ведать не ведал, что Петруша так фанатично увлекается псовой охотой. Ему и лет-то маловато для серьезных выездов. Но именно охота стала моим главным рычагом давления на него.

Главным призом, который стоял сейчас на кону для наследника российского престола, было мое разрешение на выезд в леса. Уговор был жестким: если я задаю десять вопросов по таблице умножения и на все десять он отвечает без запинки — мы организовываем охоту. Выезжаем узким кругом на свежий морозный воздух. И я очень надеялся, что там мы действительно отдохнем, а не усугубим мои обострившиеся болячки.

Впрочем, пока он выучит досконально таблицу умножения, я либо помру, либо выздоровею окончательно.

Оставив внука переваривать цифры, я повернулся к женской половине стола.

— Ну что, все готовы к завтрашнему балу? — с легкой иронией спросил я у нарядных дамочек.

— Батюшка, Богом заклинаю, не делай так больше! — тут же всплеснула руками моя дочь Елизавета. Глаза ее горели праведным модным гневом. — Ну как же можно новые правила ввести и назначить прием уже через день⁈ Мои портные вторую ночь шьют не покладая рук, пальцы в кровь искололи!

Я рассмеялся. Возмущение юной цесаревны было искренним и по-своему очаровательным. Уж кто-кто, а будущая императрица Елизавета Петровна больше всего на свете боялась появиться в свете в старом платье. Империя могла подождать, а мода — никогда.

Между прочим, это она возмущалась уже по второму кругу. Еще вчера вечером Елизавета ворвалась ко мне в кабинет и выплеснула всё свое негодование по поводу того, что обнаглевшие портные требуют двойную плату за срочный пошив нового платья. На мой резонный совет надеть что-нибудь из старых нарядов — которых, как я точно знаю, у нее немерено, целые комнаты забиты, — моя младшая дочь только презрительно фыркнула.

А затем закатила грандиозную сцену. Она начала пространно и со слезой в голосе вещать о том, что батюшка ее совсем не любит, позабыл-позабросил, и вообще она теперь сиротиночка убогая, которую всякий при дворе обидеть норовит. И ведь не стесняется никого, не смущается тому, что и Наталья и Анна осуждающе смотрят.

— А что? — ответила Лиза на их взгляды. — Вам не нужно? А мне — да. Мне еще жениха встречать скоро.

Так себе аргумент…

Я с искренним интересом, как в театре, досмотрел этот моноспектакль до конца. Но всё же пришлось сдаться и выписать Елизавете денег на этот каприз. Тем более что она задумала сшить нечто необычное — наряд, который в моем времени назвали бы смелым трендом. Она обещала, что это будет не просто нелепая химера, а изящный синтез строгого европейского платья и традиционного русского наряда.

Так что я успокоил себя тем, что не швыряю в пустоту казенные деньги на прихоти разбалованной дочери, а вкладываю средства в развитие русской культуры. Так легче выделять аж семь сотен рублей. Это большие деньги!

Я действительно считаю, что нам жизненно необходимо грамотно соединять наши традиции с западными технологиями и стилем. Иначе никак. Нам так или иначе придется вести с Европой диалог, контактировать, торговать и перенимать опыт, дозволять ее культуре проникать в нашу.

В противном случае мы рискуем превратиться в подобие Османской империи, которая в моей истории уже со второй половины девятнадцатого века стала «больным человеком Европы» и не рассыпалась окончательно лишь потому, что европейские державы искусственно поддерживали ее ради баланса сил.

А ведь всё шло к тому, чтобы и Россия стала таким же рыхлым, отсталым азиатским колоссом на глиняных ногах. И если быть честным, если бы мой предшественник, Петр Великий, даже совершая чудовищное количество ошибок, не переломал страну через колено, мы бы рухнули. Если бы русские полки не стали строиться на европейский лад, если бы мы остались с архаичной поместной конницей и бунтующими стрельцами, Россию ждала бы бесконечная череда унизительных поражений и распад.

— Анна, Наталья, а у вас нет проблем с тем, во что обрядиться на завтрашний прием? — перевел я взгляд на старшую дочь и внучку.

— Спаси Христос, батюшка, нарядов вдоволь хватает, — кротко ответила Анна Петровна.

Елизавета на эти слова только нечленораздельно, но явно неодобрительно хмыкнула — для нее надеть платье второй раз было сродни преступлению против человечества.

Анна Петровна, ответив мне, почему-то тревожно покосилась на своего мужа, герцога Голштинского Карла Фридриха, который сегодня тоже присутствовал на семейном обеде. Кстати о нем…

— Карл, — я повернулся к зятю, нацепив на лицо самую благодушную маску. — Я бы хотел видеть на приеме не только вас, но и вашего первого министра… господина фон Бассевича, если я не ошибаюсь.

Герцог Голштинский нервно моргнул, выпрямляя спину, но я не дал ему вставить и слова, продолжив:

— Вот его, пожалуйста, и приведите с собой. А после первого менуэта я бы хотел, чтобы вы вдвоем подошли ко мне. У меня есть кое-что… важное… сказать вам обоим.

Я произнес это предельно доброжелательно, но в глазах зятя мелькнул неподдельный испуг.

Да, теперь они с Бассевичем наверняка всю ночь спать не будут. Станут метаться, пить вино и гадать, что же такого русский царь хочет им сказать в приватной беседе. Прознал ли я о жажде их убить меня? Или герцог не в курсе планов своего министра?

Так что сказать мне было что.

Моя недавняя затея с Тайной канцелярией сработала: удалось приставить правильных, неприметных «топтунов» к самому герцогу и к его пронырливому первому министру. И пусть соглядатаи подслушали много пустой дипломатической болтовни, в одной из бесед проскользнула суть. Всего несколько неосторожно брошенных предложений. Но таких, что взбудоражили Девиера.

А я ведь узнал раньше его. Сообщили. Все же у Антона Мануиловича еще испытательный срок.

Но этих слов мне теперь с лихвой хватит, чтобы взять голштинскую партию за горло и резко повернуть всю геополитическую историю вокруг Шлезвига и северных альянсов в нужную мне сторону.

Но всё это — заботы завтрашнего дня. Сперва я хочу как следует помариновать в неведении и самого герцога, и его первого министра. Что же касается Бассевича, то такой ушлый деятель рядом с моим слабовольным зятем мне категорически не нужен. Слишком уж он деятелен, слишком хитер и, я бы даже сказал, весьма неглуп.

Надо будет придумать, куда бы пристроить его таланты на бескрайних просторах России. Куда-нибудь подальше, чтобы глаза не мозолил и уж точно ни в каких столичных интригах не участвовал.

— Что ж… — я выдержал паузу, обводя взглядом притихший стол. — А почему же никто не обмолвится ни словом про бабушку, а, Наталья?

Внучка, великая княжна Наталья Алексеевна, испуганно поежилась, опустив глаза. Она отчаянно не знала, что ответить.

Тайная канцелярия и такое доложила, да в деталях. Да, вчера они тайно встречались с Евдокией Лопухиной — первой женой моего предшественника, сосланной в монастырь. Встреча выдалась бурной, слезной и невероятно эмоциональной. Хотя, надо признать, моя опальная бывшая женушка, видимо, опасаясь, что это свидание с внуками станет для нее последним, изо всех сил сдерживалась. В открытую антихристом меня не называла и убить не призывала.