Одиночка. Том VII (СИ) - Лим Дмитрий - Страница 15

Чистяков посмотрел на Уса. Ус посмотрел на Кравцову. Кравцова посмотрела на меня. Потом кивнула.

— Принимается, — сказала она. — Но у меня есть один вопрос, который не может ждать.

— Какой?

— Вы были участником на «событии»… «Ладога-1». Но вы не явились. Знаете, что произошло во время события?

— Нет, — почти честно ответил. — Я не знаю.

Кравцова посмотрела на меня долго. Её глаза не моргали, и она не отводила взгляд.

— «Ладога-1», — сказала она. — Высший Разлом. Девять погибших. Неизвестные существа внутри. Неизвестный человек снаружи. После — закрытие. Ударная волна. Изменение поведения всех разломов в регионе. Выход мобов в населённые пункты. Двадцать три убитых в первом инциденте. Двое детей.

Она перечисляла факты так, как будто читала меню в ресторане. Без эмоций, без пауз, без акцентов. Факт, факт, факт, факт.

— Вы хотите сказать, что я как-то связан с «Ладогой-1»? — спросил я.

— Я хочу сказать, — Кравцова чуть наклонила голову, — что вы пропали за три недели до важной миссии. Я хочу сказать, что ваша пропажа интересуют не только членов группы «Ладога». Я хочу сказать, что вас очень долго искали очень серьёзные охотники, способные. А сейчас я вижу, что вы изменились.

Последнее слово она произнесла с чем-то, что напоминало… интерес. Не любопытство — интерес. Профессиональный, холодный, аналитический интерес.

— Я изменился, — подтвердил я. — Это факт.

— Что произошло с вами? — спросила она. — Где вы были⁈

— Я не могу ответить на этот вопрос сейчас, — я посмотрел на Катю, потом на Уса, потом обратно на Кравцову. — Не потому что не хочу, а потому что не могу. Мне нужно время. Час, может, два. Я должен разобраться сам, прежде чем объяснять другим. Это принимается?

Кравцова помолчала. Потом посмотрела на Уса. Ус посмотрел на Катю. Катя посмотрела на меня. В её глазах было что-то, чего я не видел у остальных: не давление, не любопытство, не сканирование — понимание. Она понимала, что я не лгу. Что я действительно не могу ответить. Что мне нужно время.

— Два часа, — сказала Кравцова. — Не больше. После я задам вопросы, и вы ответите. Если не ответите — я найду способы получить ответы.

Это было сказано не как угроза. Как констатация. Как факт.

— Два часа, — кивнул я.

— Катя, — бросил я через плечо. — Со мной.

За моей спиной раздались шаги. Мы поднялись по лестнице. Мраморные ступени, дубовые перила, хрустальная люстра над головой — всё это проплыло мимо, как декорации в театре, на которые я не смотрел.

Второй этаж. Коридор. Дверь с бронзовой ручкой. Я открыл, вошёл, и Катя закрыла дверь за нами.

Кабинет.

Ус нашёл время не только отстроить дом заново, но и обустроить рабочий кабинет. Стол: массивный, дубовый, тёмный, за который не стыдно сесть, даже если ты не президент, а просто человек с комплексом неполноценности. Кресла: кожаные, зелёные, с подлокотниками, в которых можно утонуть и не вынырнуть. Вдоль стен — книжные шкафы с книгами, которые я не читал, не собирался читать и, вероятно, никогда не прочитаю. На стене карта. Не географическая, а с разломами Новгорода и северо-западного региона, с красными точками, жёлтыми зонами и синими линиями, которые я не понимал.

Я сел в кресло, Катя напротив.

Мы молчали… с полминуты, ожидая вопросов. И вскоре Капризова не вытерпела:

— Тебя не было месяц, — сказала она. — А ты возвращаешься и говоришь, мол, потом объяснишь. Это так не работает, господин Громов.

— Я знаю.

— Нет, ты не знаешь, — Катя чуть подалась вперёд, и я увидел, как сжались её пальцы на подлокотнике кресла. Белые костяшки, напряжённые сухожилия, лёгкая дрожь. — Ты не знаешь, что я чувствовала. Ты не знаешь, что делала. Ты не знаешь, сколько раз я ходила к Усу и спрашивала: «Где он? Вы нашли его? Он жив?» И сколько раз он отвечал: «Нет». Где ты был, Громов?

Я отвёл взгляд. Не потому что мне было стыдно — мне не было стыдно, стыд был роскошью, которую я не мог себе позволить. Я отвёл взгляд, потому что не знал, с чего начать. С фактов? С ощущений? С системных уведомлений? С того, что я теперь — сто уровней и сто характеристик?

— В разломе, — сказал я. — Но не в том, в который мы ходили. В другом. В глубоком.

— Глубоком, — повторила Катя.

— Пустошь, — я произнёс это слово так, как оно заслуживало: с тяжёлым вздохом и лёгким желанием никогда больше его не произносить. — Это… место. Между мирами. Не разлом в привычном смысле, не зона, не данж, не инстанс. В общем, типа ада, а может, и помойки для всех системных. Там свои правила, своя физика, свои твари. Я провёл там… по моим ощущениям — два-три дня. По реальному времени — месяц.

Катя моргнула. Один раз. Медленно.

— Там время течёт иначе?

— Да.

— Но… как такое возможно⁈ Ведь время в разломах одинаково с нашим!

— Пустошь — это не обычный разлом, — я покачал головой. — Это… скажем так, это шов. Место, где реальности сшиты друг с другом, но нитки торчат. И если ты попадаешь в шов — ты можешь застрять. Надолго.

Я врал. Не полностью: факты были правильными, но подача была другой. Я не объяснял про систему, про переобновление, про кокон, про Тишину, про новый мир. Я давал Капризовой версию, которую она могла переварить: разлом, аномалия, искажение времени. То, с чем она была знакома. То, что укладывалось в её картину мира, хоть она уже и не системная.

И я видел, как она это переваривает. Её лицо менялось: брови чуть сдвинулись — обработка информации. Глаза чуть сузились — проверка на внутреннюю согласованность. Губы чуть сжались — формирование следующего вопроса. Моё восприятие читало её как открытую книгу, и это было одновременно удобно и неприятно, как читать чужие письма.

— Какие твари? — спросила она.

— Большие, — я пожал плечами. — Муравьи размером с трактор. Потом кое-что похуже. Я не вёл полевой дневник, Катя, я выживал.

— Выжил, — она кивнула. — Хорошо. Ты выжил. И вернулся. И изменился.

— Да.

— Насколько?

Я посмотрел на неё. Прямо, не отводя взгляда. И решил, что надо сказать часть правды. Не всю, не полную, не ту, которая звучала бы как признание в сумасшествии. Но часть. Потому что Катя заслуживала большего, чем отговорка про «аномальное искажение времени».

— Насколько… ну, как сказать, — начал я. — Ну не то чтобы сильно… В общем, я стал быстрее, сильнее, чувствительнее. Моё тело… — я посмотрел на свои руки, — отполировалось. Я хрен знает, как правильно сказать.

Про изменения тела из-за уровней я, так сказать, знал не понаслышке. Видел, что со мной происходило, но сейчас я был типа слишком идеальным.

— Ты собираешься мне рассказать, что произошло?

— Не сейчас. Мне нужно всё обдумать самому. Поймать суть. Понять, что я могу говорить, а что — нет.

Катя смотрела на меня долго. Потом выдохнула и откинулась на спинку кресла.

— Ладно. Два часа. Но после я задам вопросы, и ты ответишь. Не потому что я твой вассал, а потому что я заслужила.

— Заслужила, — кивнул я.

— Ещё одно, — Катя подняла палец. — Та женщина. Кравцова.

— Что о ней?

— Она сканировала тебя, когда ты входил. Я знаю, кто она, и общалась с ней, когда была системной. Правда, она не знает, что я другая. Ты же почувствовал⁈

— Да. И мне это не понравилось.

Катя кивнула и встала.

— Я внизу, — сказала она. — Если понадоблюсь — зови.

— Позову.

Первое, что я сделал, когда Катя вышла, открыл системный интерфейс. Золото, тепло, минимализм. Пять вкладок. Вопросительные знаки. Всё то же самое, что я видел в подземной башне.

Но сейчас мне нужна была не система. Мне нужна была легенда.

Я закрыл интерфейс и начал думать.

Факты, которые знали другие: я был в особняке Баранова. Произошла стычка. Все члены семьи Барановых погибли. Я пропал. Телефон не работал. Следы вели в никуда. Ни трупа, ни крови, ни свидетелей.

Факты, которых не знал никто: в момент стычки Юлия Баранова сделала что-то, я так и не понял, что именно, и меня затянуло. Не в разлом в привычном смысле, а в Пустошь. В шов между мирами. Там я провёл два-три дня по своему времени и месяц по реальному.