Попрошайка из Двора Чудес (СИ) - Чинцов Вадим Владимирович - Страница 5

Мне к времени возвышения Парижа будет больше двадцати пяти. Интересно, смогу ли я к тому времени выбраться из грязи в князи? Все-таки мои знания должны мне в этом помочь.

Глава 3

Париж окружали крепостные стены. Двор Чудес, куда сестра привела меня после покупок, находился южнее крепостных ворот Сен-Дени.

Джейн вела меня через хаос домов, тупиков, перекрестков, темных переулков и я напрягал свою память, стараясь запомнить обратную дорогу. Мы шли по длинной, отлогой, немощеной и чем дальше, тем все более грязной и крутой улочке, как я заметил нечто весьма странное. Улица отнюдь не была пустынна: то тут, то там вдоль нее тащились какие-то неясные, бесформенные фигуры, направляясь к мерцавшему в конце ее огоньку, подобно неповоротливым насекомым, которые ночью ползут на свет к костру пастуха. Вскоре мы вскоре нагнали ту из гусениц, которая ползла медленнее других. Приблизившись к ней, я разглядел, что это был жалкий калека, который передвигался, подпрыгивая на руках, словно раненый паук-сенокосец, у которого только и осталось что две ноги. Нагнав еще одну из этих бесформенных движущихся фигур, я внимательно оглядел ее. Это был калека, колченогий и однорукий и настолько изувеченный, что сложная система костылей и деревяшек, поддерживавших его, придавала ему сходство с движущимися подмостками каменщика, похожий на треножник.

Этот живой треножник, поравнявшись с ним, подмигнул и осклабился, осматривая мою сестру похотливым взглядом — Привет, Красавчик! Я слышал, что Мясник собирается сбыть твою сестру в бордель! Впрочем я уверен, что и тебя самого можно продать еще дороже любителям симпатичных мальчиков. А если тебя еще и оскопить…

Я не дал договорить и, достав свой тесак, шагнул к калеке и приставил нож к его глазу — Еще одно слово и ты останешься еще и без глаза.

Неожиданно для меня калека вскочил, все его конечности оказались целыми и дал деру с криком — Красавчик явно сошел с ума!

Мы хоть и ускорили шаг, но нас нагнало нечто или, вернее, некто, бородатый, низенький слепец еврейского типа, который греб своей палкой, как веслом; его тащила на буксире большая собака.

Мы продолжали свой путь. Но вслед за ним прибавил шагу и слепой.

И по мере того как мы углублялся в переулок, вокруг нас все возрастало число безногих, слепцов, паралитиков, хромых, безруких, кривых и покрытых язвами прокаженных: одни выползали из домов, другие из ближайших переулков, а кто из подвальных дыр, и все, рыча, воя, визжа, спотыкаясь, по брюхо в грязи, словно улитки после дождя, устремлялись к свету. Мы шли вместе с другими, обходя хромых, перескакивая через безногих, увязая в этом муравейнике калек, как судно, которое завязло в косяке крабов.

Наконец мы достигли конца улицы. Она выходила на обширную площадь, где в ночном тумане были рассеяны мерцающие огоньки. Это была обширная площадь неправильной формы и дурно вымощенная, как и все площади того времени. На ней горели костры, а вокруг костров кишели странные кучки людей. Люди эти уходили, приходили, шумели. Слышался пронзительный смех, хныканье ребят, голоса женщин. Руки и головы этой толпы тысячью черных причудливых силуэтов вычерчивались на светлом фоне костров.

Изредка там, где, сливаясь со стелющимися по земле густыми гигантскими тенями, дрожал отблеск огня, можно было различить пробегавшую собаку, похожую на человека, и человека, похожего на собаку. В этом городе, казалось, стерлись все видовые и расовые границы. Мужчины, женщины и животные, возраст, пол, здоровье, недуги — все в этой толпе казалось общим, все делалось дружно; все слилось, перемешалось, наслоилось одно на другое, и на каждом лежал общий для всех отпечаток.

Я при колеблющемся и слабом отсвете костров разглядел вокруг всей площади мерзкое обрамление, образуемое ветхими домами, фасады которых, источенные червями, покоробленные и жалкие, пронзенные одним или двумя освещенными слуховыми оконцами, в темноте казались собравшимися в кружок огромными старушечьими головами, чудовищными и хмурыми, которые, мигая, смотрели на этот шабаш. То тут, то там на охапках сена или соломы трахались девки с бланшами на лице, бесстыдно раздвигающих свои давно немытые ноги. Я невольно задержал дыхание от того смрада, который нас окружал.

Вокруг большого костра, пылавшего на широкой круглой каменной плите и лизавшего огненными языками раскаленные ножки тагана, на котором ничего не грелось, были кое-как расставлены трухлявые столы, очевидно, без участия опытного лакея, иначе он позаботился бы о том, чтобы они стояли параллельно или по крайней мере не образовывали такого острого угла. На столах поблескивали кружки, мокрые от вина и браги, а за кружками сидели пьяные, лица которых раскраснелись от вина и огня. Толстопузый весельчак чмокал дебелую обрюзгшую девку. «Забавник» (на воровском жаргоне — нечто вроде солдата-самозванца), посвистывая, снимал тряпицы со своей искусственной раны и разминал запеленатое с утра здоровое и крепкое колено, а какой-то хиляк готовил для себя назавтра из чистотела и бычачьей крови «христовы язвы» на ноге. Через два стола от них «святоша», одетый как настоящий паломник, монотонно гнусил «тропарь царице небесной». Неподалеку неопытный припадочный брал уроки падучей у опытного эпилептика, который учил его, как, жуя кусок мыла, можно вызвать пену на губах. Здесь же страдающий водянкой освобождался от своих мнимых отеков, а сидевшие за тем же столом воровки, пререкавшиеся из-за украденного вечером ребенка, вынуждены были зажать себе носы.

Всюду слышались раскаты грубого хохота и непристойные песни. Люди судачили, ругались, твердили свое, не слушая соседей, чокались, под стук кружек вспыхивали ссоры, и драчуны разбитыми кружками рвали друг на друге рубища.

Большая собака сидела у костра, поджав хвост, и пристально глядела на огонь. При этой оргии присутствовали дети. Украденный ребенок плакал и кричал. Другой, четырехлетний карапуз, молча сидел на высокой скамье, свесив ножки под стол, доходивший ему до подбородка. Еще один с серьезным видом размазывал пальцем по столу оплывшее со свечи сало. Наконец четвертый, совсем крошка, сидел в грязи; его совсем не было видно за котлом, который он скреб черепицей, извлекая из него звуки, напоминающие крик кота, которому отрывали яйца.

К нам подскочили двое парнишек, примерно мои сверстники — Красавчик! Похоже ты попал! Не ходи туда, тебя ждет только смерть.

Я смерил доброжелателей взглядом. Оба были столь же худы, но в их глазах я увидел отблески духа, в них точно был стержень, который не давал им пропасть в этом мире. У одного были волосы цвета грязной пшеницы, а у второго — чернее ночи.

Джейн шепнула — Это наши приятели. Николас и Мишель. Мы обычно вместе побираемся на рыночной площади. Если удается, то мы у лотошников крадем все, что удастся стащить, пока я отвлекаю. К сожалению, таких как мы желающих слишком много и чаще мы получаем пинки и оплеухи.

Я подмигнул пацанам — Держитесь меня и все будет хорошо. Ждите здесь.

Возле костра возвышалась бочка, а на бочке восседал горбун с мощным торсом и на удивление длинными мускулистыми жилистыми руками. А вот ноги были несуразно короткими и кривыми, будто у наездника. Это был король на троне, Великий Кёзр. Несмотря на обноски, в которые он был одет, на его голове была роскошная шляпа с широкими полями (В 17 век Франция вступила одетая по испанской моде. Мужской костюм из темного сукна, состоял из облегающего пурпуэна с простеганной грудью, штанов с пуфами, чулков, туфель с каблуками, короткого плаща и очень высокого воротника, окаймленного белым жабо. Во Францию мода на большие шляпы пришла из Испании с гасконцами, на которых опирался Генрих Четвертый. До этого все, в том числе гвардейцы, носили береты).