От слова «худо» - Рахманина Ксения - Страница 7

– Я знаю. Но я приняла решение.

– Ты приняла решение, – повторила она. – В семнадцать лет. Ты вообще понимаешь, что это значит?

– Понимаю.

– Нет, не понимаешь! – голос её опять сорвался на привычный уже крик. – Ты не понимаешь, что будет дальше! Четыре года в этом училище, потом что? Работа? Какая работа? Где? За какие деньги?

– Я буду художником. Буду рисовать, продавать картины...

– Картины! – она засмеялась, но смех был горьким, почти истерическим. – Ты знаешь, сколько людей пытается продать картины? Тысячи! Десятки тысяч! И все они голодают! Ты хочешь голодать? Жить в комнате без удобств и радоваться, если кто-то купит твой рисунок за сто рублей?

– Я справлюсь.

– Ты справишься, – она покачала головой. – Боже мой. Ты просто не понимаешь, какую глупость собираешься совершить.

– Это не глупость, – я старалась говорить спокойно, хотя внутри всё кипело. – Это моя жизнь. Мой выбор.

– Твой выбор, – она откинулась на спинку стула, сложила руки на груди. – Хорошо. Делай свой выбор. Но без моего согласия.

– Мама...

– Тебе нет восемнадцати, а я не подпишу документы. Не дам согласия. Не буду участвовать во всём этом безумии.

Я посмотрела на отца умоляюще. Вот он, тот момент, когда одно его слово, одно его решение могло всё изменить. Но он сидел молча, глядя в тарелку. Руки его лежали на столе, пальцы сжимали край стола. Какие мысли тогда крутились в его голове, я могу лишь догадываться. Я прочитала в его взгляде всё то, что он так усиленно прятал: да, он боится перечить матери, боится, что если она окажется права, то он никогда себе этого не простит. В свои сорок с лишним лет он так и не научился принимать взвешенные решения и нести за них ответственность, пусть даже и в одиночку.

– Пап, – позвала я с надеждой. – Скажи ей. Скажи, что ты понимаешь.

Он наконец поднял глаза. В них промелькнуло что-то... усталость? Грусть? Я не могла разобрать.

– Лена, – сказал он после долгой паузы. – Может, мама права. Может, стоит подумать о чём-то более... надёжном?

– Более надёжном, – повторила я, и в груди окончательно что-то оборвалось. – Ты тоже так думаешь?

– Я думаю о твоём будущем.

– А я думаю о своей жизни. О том, что хочу делать каждый день, каждую минуту. Ты же сам мне краски подарил. Помнишь? Когда мне было семь лет. Прадедовы краски.

– Помню, – он кивнул. – Но это было... это было давно, Лена. Ты была ребёнком. А сейчас надо думать серьёзно.

– Я и думаю серьёзно! – я встала, стул со скрипом отъехал назад. – Я думаю серьёзно уже десять лет! Я рисую каждый день, я готовлюсь к экзаменам, я знаю, чего хочу! А вы... вы просто боитесь!

– Боимся? – мать тоже встала, и лицо её покраснело. – Мы боимся за тебя, неблагодарная! Боимся, что ты сломаешь себе жизнь из-за детской мечты!

– Это не детская мечта! Это моя жизнь!

– Твоя жизнь, – она шагнула ко мне, и в глазах её была ярость, которую я видела впервые. – Хорошо. Живи своей жизнью. Но не на мои деньги. Не в этой квартире. Не с нашей поддержкой.

Я застыла как вкопанная.

– Что?

– Ты слышала. Хочешь стать художником – вперёд. Снимай комнату, устраивайся на работу, подавай документы сама, когда исполнится восемнадцать. Но здесь ты больше не живёшь.

– Ира, – тихо сказал отец. – Может, не надо так...

– Надо! – она обернулась к нему. – Надо, Виктор! Она должна понять, что жизнь – это не игра! Что нельзя просто делать, что хочется!

– Значит, так, – я старалась, чтобы голос не дрожал, но он не слушался. – Если я выберу художественное – меня выгоняют?

– Именно так.

Я посмотрела на отца, призывая хоть как-то вмешаться. Но даже сейчас он сидел, опустив голову, и молчал. В тот момент, когда я ждала, что он вступится за меня, защитит, запретит матери разговаривать со мной так и, тем более, выгонять, – он просто молчал. Я поняла – больше рассчитывать мне не на кого, у меня есть только я.

– Хорошо, – сказала я. – Тогда я ухожу.

Я развернулась и пошла в свой угол за шкафом. Достала старую спортивную сумку, начала складывать вещи. Одежда, блокноты, краски, кисти. Руки дрожали, но я заставляла себя двигаться, не останавливаться, не думать. Хотя мысли сами врывались в мою голову – нет, это не может быть правдой… Сейчас она одумается, предложит ещё раз серьёзно поговорить, остановит меня…

Но мать стояла в дверях и просто наблюдала.

– Ты серьёзно? – спросила она, и в голосе впервые появилась неуверенность. – Лена, ты серьёзно собираешься уйти?

– Ты же сама сказала, – ответила я, не оборачиваясь. – Здесь я больше не живу.

– Лена, не будь дурой! Куда ты пойдёшь? У тебя нет денег, нет ничего!

– Найду.

Я застегнула сумку, взяла её и пошла к двери. Отец встал, сделал шаг мне навстречу.

– Лена, подожди...

– Что? – я остановилась, повернулась к нему. – Ты хочешь что-то сказать? Хочешь меня остановить? Впервые за десять лет, неужели?

Он открыл рот, но так и не проронил ни слова. Не знаю, оттого ли, что испугался сурового взгляда матери или просто не нашёлся, что сказать.

– Вот и я так думала, – сказала я и вышла.

В коридоре запахло соседским супом. Где-то играло радио. Я шла к выходу, и за спиной услышала голос матери:

– Ты пожалеешь! Лена, точно тебе говорю, ты пожалеешь!

Я не обернулась.

Вышла на улицу. Май, вечер, тепло. Люди гуляли, смеялись, сидели на лавочках. Обычный день из обычной жизни обычных людей. Для них всё течёт своим чередом, все выборы сделаны, все пути найдены. А для меня – это был последний день прошлой жизни, которая хоть и сковывала меня по рукам и ногам, но была понятной и безопасной.

Теперь же я шла вперёд и не знала, куда иду. Когда я читала в книгах, как герой шел, куда глаза глядят, я не представляла, что это ощущается именно так. Тотальное одиночество и потерянность, как будто почву выбили из под ног. С одной стороны, у меня больше не было опоры, не было кого-то, кто мог сказать мне как поступить, что хорошо, а что плохо. А с другой – когда я просто шла, прижимая к себе сумку с красками, я думала о том, что я свободна.

Страшно? Да. Очень страшно.

***

Первую ночь я провела у Катьки. Её мать встретила меня настороженно, но когда Катька шепотом что-то ей объяснила, лицо её смягчилось.

– Оставайся, сколько нужно, – сказала она. – Но твоим родителям нужно позвонить. Они наверняка волнуются.

– Не нужно, – ответила я. – Они знают, где я.

Мы спали с Катькой на одной кровати, я – у стены, она – с краю. Я не могла уснуть, лежала с открытыми глазами, слушала, как она дышит рядом, и думала: что дальше?

– Лен, – прошептала вдруг Катя. – Ты не спишь?

– Не сплю.

– Ты правда больше не вернёшься?

– Не знаю.

– А если извинишься? Скажешь, что передумала?

– Я не передумала.

Она помолчала, потом повернулась ко мне.

– Знаешь, моя мать говорит, что родители всегда прощают. Что бы ни случилось. Может, твои тоже простят?

– Может, – согласилась я, хотя не верила. – Но сначала им нужно понять, что я была права.

– А если ты неправа?

Я не ответила, хоть и задумалась. Нет! Как я могу быть неправа, если это моя жизнь и я вольна сама в ней совершать ошибки, свои собственные ошибки?

Утром я ушла. Мне было неспокойно там: мы были подругами, да, но я чувствовала напряжение. Я понимала, что в любую минуту меня могут сдать родителям, а они, в свою очередь, могут примчаться сами или же попросить выставить меня за дверь и больше никогда не помогать. Я не хотела, чтобы у Кати были проблемы из-за меня. Не могла этого допустить. Она и так выгораживала меня как могла.

Катькина мать, мягкая и деликатная женщина, дала мне денег – триста рублей, всё, что было в кошельке. Уж не знаю, что такое сказала ей Катька, но эти деньги были мне совсем не лишними. Мы обнялись с подругой на прощание, я быстро собралась, боясь заплакать, и пошла.

Первые дни были адом. Я скиталась по городу с сумкой в руках, искала дешёвое жильё. Все объявления требовали залог, предоплату, заплатить за услуги посредников. У же меня не было ничего. Только триста рублей, блокноты и краски. И о чём я думала вообще, когда уходила в никуда?