Я сюда не вернусь - Глинская Елена - Страница 8

Мой папа, конечно же, испугался за брата, взял маму и поехал к тёте. И каково же было их изумление, что, когда они приехали, дядя уже вернулся и спал в комнате. Тётя Катя была очень напугана. Она была дома вместе со своей взрослой племянницей, дочкой родной сестры. И обе женщины не хотели пускать моих родителей в спальню. Когда они всё-таки зашли, дядя Витя выглядел плохо, был жёлтого цвета, не разговаривал, а только мычал. Мать спросила тётю Катю: «Почему вы не вызвали скорую?» На что та стала испуганно сетовать, что его заберут в психушку.

Мама сделала вызов, и врач скорой помощи сразу определил, что на голове моего дяди была огромная гематома от удара тупым предметом. Его забрали в больницу, провели операцию, но он умер, ни приходя в сознание прямо в реанимации. Мне было тогда ровно четырнадцать, и его смерть тяжело отразилась на мне.

Мой сон был яркий. Мне снилось, что я нахожусь с родителями дома, только живём мы почему-то на четвёртом этаже. В гостях у нас моя бабушка Варя. Вдруг в нашей квартире раздался звонок. И я пошла открывать дверь. На пороге стоял мой умерший дядя Витя. Он выглядел в этот момент красивым и молодым. Я испуганно спросила зачем он пришёл. Крёстный ответил, что за своей мамой, моей бабушкой. В это время бабуля дико закричала и бросилась из квартиры вниз по лестнице на первый этаж. Дядя кинулся за ней, а я за ним. Во сне я осознавала, что он умер. И также понимала, что он хочет забрать её.

На втором этаже я его догнала и прыгнула ему на спину. Дядя Витя пытался меня сбросить и только на крыльце ему это удалось. Последнее, что я помню, — это его очень грустный взгляд, серый дождь, льющийся с неба, на меня лежащую в грязной луже.

Утром я встала и почувствовала себя не в своей тарелке. Мама иногда пугала меня ужасными историями про призраков, а также напутствием, что мёртвых во сне нельзя трогать: не следует ни в коем случае к ним прикасаться или брать за руку. Иначе тебя заберут с собой. Умирать мне совсем не хотелось, поэтому я сильно расстроилась.

Дико болела голова и уши. Я с детства мучилась сильнейшим отитом и мне знакома эта страшная боль. Но лет с шести я переросла свою болезнь. А тут всё вернулось. На моих глазах были слёзы, которые я не могла сдерживать. Я совсем не хотела никуда ехать, а только выпить обезболивающее и свернуться калачиком на кровати. Но Витина мама считала иначе. Она выдала мне таблетку «темпалгина» и сказала, что приём нельзя отменять.

Удобная и хорошая девочка во мне не умела возражать, а тем более не сдерживать своё обещание. И я уныло поплелась вместе с подругой на рейсовый автобус. Ей было очень весело, и она тарахтела всю дорогу. А мне хотелось её убить, чтобы не слышать.

Автобус остановился на нужной нам остановке, и я еле успела выскочить — меня стошнило прямо на асфальт. Вита потрогала мой лоб, испуганно выпучив глаза.

— Да у тебя высокая температура! — сказала она. Меня колотило мелкой дрожью. Боль в ушах возвращалась с новой силой. Чуть живая я пошла с Витой в клинику, а затем обратно на автобус. Там я уже отключилась и спала всю дорогу.

На следующий день боль окончательно прошла. Но вместе с ней пришла полная глухота. Это просто жуткое ощущение, когда ты перестаёшь слышать мир, понимать его, и кажется, наступила полная темнота вокруг и ты как будто проваливаешься в пропасть.

Я уже даже не плакала, просто сидела в апатии и смотрела в окно. Мне казалось: вот — она смерть. И совсем не осталось причины для жизни.

Ко мне заходила Вита и даже звала гулять со своими знакомыми девочками. Но прогулка не принесла мне удовольствие. Все болтали смеялись, а я молчала и ничего не слышала. И мне казалось это они говорят обо мне и насмехаются.

Почему-то моим родителям было совершенно наплевать. Никто не вызвал скорую, не положил меня в больницу. И только на третий день я сама отправилась в поликлинику. К этому времени я уже неплохо научилась различать слова по губам. Может быть, сказывалось плотное общение с глухонемыми родителями моей подруги детства. Я, кстати, знала весь алфавит, который лихо показывала пальцами, и также множество жестов не слышащих людей.

В поликлинике начался сыр-бор с моей картой, так как с детской меня уже выписали, а во взрослую, оказывается, ещё не прикрепили. Медсестра в регистратуре устала мне объяснять, что нужно делать и написала номер кабинета заведующей на листочке.

Строгая женщина приняла меня, мягко говоря, не очень радушно. Она тоже много говорила, и я не успевала различить её слова по губам, хотя напряжённо вглядывалась. И тут она медленно и отчётливо произнесла:

— Вы ничего не слышите? — и показала характерный жест руками, указав на свои уши.

Я кивнула. Её взгляд сразу потеплел. Она сочувственно покачала головой.

— Где ваши родители? — поняла я по её губам. Я просто пожала плечами, мои глаза наполнились слезами. Зато дело сразу пошло. Я была прикреплена и направлена на физиопроцедуры на лечение.

И вот ещё дней через пять я шла на очередной сеанс, хотя слух ко мне ещё не вернулся, я обрела надежду на выздоровление. Я чувствовала, что всё будет хорошо. Я шагала по алее, которую закатывали новым асфальтом каждый год. И она возвышалась над трассой, по которой ездил транспорт, сантиметров на сорок.

Я подошла к высокому бордюру, чтобы перейти дорогу. А в это время на огромной скорости неслась машина. Я терпеливо ждала, и вдруг у меня отнялась левая нога. Она просто стала ватной, и я перестала её чувствовать. Тут же полетела плашмя на асфальт, под летящий прямо на меня автомобиль. Всё было как в замедленном сне. Я лежала… Руки с раскрытыми ладонями протянуты вперёд… Безумное лицо испуганного водителя… Машина, которая должна была меня переехать… Он делает крутой манёвр и резко выруливает за пять сантиметров от пальцев моих рук.

А дальше бегут люди со всех сторон, меня поднимают, отряхивают от пыли, что-то говорят, говорят... Я естественно ничего не слышу. Да и нахожусь в полнейшем ступоре.

Сочувственные взгляды. Кто-то обнимает. И я от этого непривычного мне тепла посторонних людей и осознания, что я чуть не умерла, начинаю плакать. Мне протягивают салфетки, какая-то бабушка тоже плачет. Понимаю, наконец-то, что предлагают меня проводить. Трясу головой из стороны в сторону. Говорю, я сама. И в полном оцепенение иду в больницу. А по дороге думаю: говорила же мама, что нельзя трогать во сне мёртвых людей. Смерть была совсем рядом, и только какое-то чудо меня спасло.

А ещё через два дня я начала наконец-то слышать и, пожалуй, в этот момент была по-настоящему счастлива.

Глава 8. Суд.

Лето приближается к концу, и волнения о брате у меня только усиливаются. Родители или не подают вида, или им действительно всё равно. Возможно, отец и мама уже устали от приключений моего брата. Хотя мы родились в одной семье, воспитывались одинаково и были примерно одного возраста, всё-таки, мы совершенно разные. Иногда даже я завидую свободе брата, который может говорить прямо, бунтовать и делать всё, что он хочет.

В детстве я была другой, вернее самой собой. Я была очень активной, амбициозной, независимой и, пожалуй, мало послушной в силу своего бешеного темперамента. Тогда я чувствовала себя совсем по-иному: не было никаких комплексов, зажатости и ощущения, что я неродная дочь. Иногда я думаю, когда же всё изменилось? И понимаю, что в одиннадцать лет я перестала быть ребёнком, младшей любимой дочкой, но не по своей воле, а потому что мама родила сестрёнку. Это был девяносто второй год, очень тяжёлый и нищий для многих людей в нашей стране.

Насколько я понимаю, папа не хотел третьего ребёнка, так как это были лишние траты. Но, по словам моей мамы, беременность заметили поздно, и сестра появилась. Помню свою замученную мать, тонкую как спичка, в застиранном хлопковом платье у плиты, мешающую ложкой пустой гречневый суп. Его я, кстати, так и не ела и ненавижу гречку до сих пор.

У мамы не хватало ресурса на младшую сестру, и поэтому её воспитание потихоньку полностью перешло на мои хрупкие плечи. Сестрёнка была очень беспокойная, кричала по ночам и плохо спала. Однажды ночью я проснулась от дикого ора. Мать, как сумасшедшая, трясла вопящего младенца и громко ругалась, что выкинет её в окно. Я протянула руки.