Изгнанная с ребёнком. Попаданка, ты сможешь! (СИ) - Кривенко Анна - Страница 5

В центре комнаты стояла большая русская печь, возле неё лавка. По полу были разбросаны старые половики, а в углу виднелась грубо сколоченная кровать с тонким матрасом.

Старуха жестом указала на лавку.

Я поспешила уложить туда ребёнка, рядом поставив узел с вещами, чтобы он не упал, если начнёт вертеться.

Сама присела на край лавки, чувствуя, как дрожат руки и ноги.

Я ведь без завтрака.

Эти нелюди даже еды не предложили.

Тем временем хозяйка начала хлопотать по дому. Сначала развела огонь в печи, добавила в неё несколько поленьев, поковырялась в каком-то сундуке, извлекая оттуда небольшую кастрюльку и зачерпывая из мешка что-то сыпучее.

Минут через десять она сунула мне в руки старую, местами потрескавшуюся деревянную миску с какой-то густой, сероватой жижей.

На вид было неаппетитно, но мне отчаянно требовались силы.

Нужно было, чтобы молоко прибыло, чтобы ребёнок получал хорошее питание.

Я быстро съела кашу — или что это было, не знаю.

Потом мне дали горячей воды и кусок сухой лепёшки. Я съела всё стойко и почувствовала, как внутри разливается тепло.

После этого занялась ребёнком. Покормила его, сменила пелёнки. Но грязные нужно было постирать.

Я вышла на улицу, набрала большую жестяную миску снега и занесла в дом. Поставила на печь.

Где-то через полчаса талая вода стала тёплой. Я опустила в неё пелёнки, прополоскала их как могла, без мыла, которого здесь, кажется, не было.

Выжала и вынесла на улицу, развесив на покосившемся заборе.

Позже досушу в доме.

Только после этого позволила себе присесть на лавку, чувствуя абсолютное изнеможение.

Мне и самой нужно было переодеться, да и помыться не мешало бы.

От всей этой суеты, от постоянного напряжения у меня закружилась голова.

Я прилегла рядом с малышом, поджав ноги, и почти сразу провалилась в беспокойный сон.

Проснулась от гула голосов неподалёку.

Сквозь пелену сна различила, как к словам старухи примешивался мужской голос.

Всё внутри меня сжалось.

Неужели муж узнал, что я здесь, и пришёл выгонять даже отсюда?

Я не пошевелилась, не выдала себя.

Лишь чуть приоткрыла глаза и присмотрелась к происходящему в комнате…

В комнате стоял незнакомый молодой человек.

Первой мыслью было облегчение — всё-таки не муж. Хотя кто знает, может, это тот, кого он послал?

Он был блондином. Длинные волосы, завязанные в хвост, были перекинуты через плечо. Одет был в неказистое пальто — не то, чтобы крестьянское, но явно без особой вычурности. В руках держал меховую шапку. На ногах сапоги и штаны, собравшиеся гармошкой. Чёрные-чёрные. На вид молодому человеку лет двадцать семь-тридцать.

Я прислушалась к разговору.

Старуха ворчала, что он слишком многого хочет, называла его Митькой.

Я невольно вспомнила того ухажёра с работы. Его тоже звали Митя. И даже было в них что-то неуловимо общее…

Впрочем, я не об этом.

Всё время, пока молодой человек разговаривал со старухой, он украдкой косился на меня, но обо мне не спрашивал. Уговаривал повитуху, чтобы она за два дня приготовила для него какое-то лекарство.

Она отказывалась, твердя, что это невозможно.

Обо мне он так и не спросил ни слова, хотя на лице читалось явное любопытство.

Я расслабилась.

Видимо, бабуля подрабатывает лекаркой, знахаркой или кем-то подобным. Значит, он просто клиент. Да и, судя по виду, не аристократ. Может, из деревни. В любом случае, надолго я здесь не задержусь — старуха не позволит, а значит, даже если парень кому расскажет, вряд ли это будет для меня опасно.

Наконец, молодой человек развернулся и пошёл к выходу.

Но на пороге вдруг замер, ещё раз обернулся, посмотрел в мою сторону и только после этого вышел.

Я скривилась от чужого неуемного любопытства.

Когда старуха закрыла за ним скрипучую дверь, я медленно присела.

Она, продолжая ворчать себе под нос, проковыляла к столу и начала стучать мелкими колотушками.

— Как вас звать-то? — спросила я, стараясь придать голосу весёлости.

— Ярославна я, — бросила она раздражённо.

Я едва не прыснула. Ей бы больше подошло имя Ядвига Гавриловна, а не Ярославна, как у прекрасной девы.

Впрочем, когда-то, может быть, она и была красавицей.

— Хорошо, Ярославна. А кто к вам приходил? — поинтересовалась я.

— Не стоит того! — махнула она костлявой рукой и принялась что-то мешать в одном из котелков.

Я решила больше не настаивать.

Посмотрела на Серёжку. Он мирно спал.

Скоро уже и кормить…

К вечеру я немного окрепла. К чести Ярославны, в этот день она меня не напрягала с поручениями, хоть и грозилась, что я буду здесь работать днём и ночью.

На лавке было тесно и неудобно, но я разложила некоторые из своих вещей для мягкости, укрылась одеялом и смогла хоть немного поспать. Несколько раз кормила Серёжу, стирала пелёнки. Как же неудобно в этом мире! Нет ни нормальной шапочки, ни носочков, ни пустышки, ни подгузников. Жаль.

Нет даже вязального крючка, а ведь я могла бы что-то связать.

Правда, у старухи всё-таки нашлась игла. Толстая, кривая, но всё же игла. Поэтому я отрезала кусок простыни и решила сшить ребёнку шапочку и носки. Правда, ниток не было. Те, что дала Ярославна, оказались слишком жёсткими. Тогда я заметила, что ткань простыни была плотной, и нити, которые я смогла вытянуть из неё, тоже казались прочными.

Я начала вытягивать нити по всей длине и принялась за работу. К ночи Серёжа обзавёлся парой шапочек и тремя парами носочков. Без резинок они не держались, поэтому я приноровилась и закрепляла их тонкими тесёмками, которые тоже сплела из нитей. Это было лучше, чем ничего.

Но к ночи у него разболелся животик. Он надрывно плакал, хотя быстро успокаивался, когда я начинала делать ему лёгкий массаж. В душе поднималась нежность — целый океан нежности к этому крохотному, беспомощному созданию. Я чувствовала, как хочется его оберегать, защищать.

Я даже прослезилась.

Почувствовала горечь от того, как с ним поступили. О себе я не думала. В конце концов, выгнали не меня, а девушку, в тело которой я попала.

Как жесток этот мир…

И как отвратителен человеческий эгоизм.

На третий день после родов у меня прибыло молоко. В груди стало тесно, малыш иногда захлёбывался, а я вспомнила, как тяжело было в прошлом — постоянная угроза мастита. Чтобы избежать его, я принялась тщательно сцеживать молоко. Это было трудно, но необходимо.

Я подвязывала грудь, не выходила на улицу без одежды, но всё равно, через пару дней почувствовала неладное.

К этому времени я уже освоилась в домике. Мыла пол, вытирала пыль с полок, снимала паутину — всё то, что старуха не делала, потому что просто не видела грязи. Я даже научилась топить печь. Ко мне навыки быстро прилипают.

Но когда меня окончательно зазнобило, я поняла — дело плохо.

Одна грудь горела огнём. Кажется, всё-таки простудила.

Мне стало страшно.

Но я снова и снова твердила себе, что не имею права расслабляться.

Роды сами по себе — великий подвиг. Вскармливание и первые месяцы ухода за младенцем — не менее великое дело. Но в этом мире, как и в том, откуда я пришла, никто не воспевает подвиги женщин.

В этом мире не было привычных удобств.

Всего было мало.

Как и сил.

Но где наша не пропадала, верно?

Пришлось несколько дней упорно сцеживать молоко. Его становилось всё больше, но температура не спадала.

Наконец Ярославна смилостивилась надо мной и сунула в руки кружку с чем-то, пахнущим отвратительно.

— Что это? — недоверчиво покосилась я на глиняную чашку.

— Пей, воспаление снимает, — проворчала она. — А то загнёшься у меня тут ещё. Куда я твоего ребёнка потом дену? Мне он не нужен.