Изгнанная с ребёнком. Попаданка, ты сможешь! (СИ) - Кривенко Анна - Страница 31

— Я стараюсь его защищать! — Дарья говорила уже почти шёпотом. — Объясняю сыну, что дело не в нём, что бабушка немного не в себе, но… он все равно воспринимает ее слова всерьез. И это меня убивает! Я думала… надеялась, что с годами мать его полюбит… что они сблизятся. Но чем дальше, тем хуже. Я жалею, что привезла его сюда.

— Дарья, — я повернулась к ней, сжав её пальцы. — Ты сильная. Просто слишком добрая. А в этой семье доброта — почти преступление.

Мы помолчали.

— Мне кажется, ты тоже хочешь уйти, — сказала она наконец.

— Да, — я кивнула, не став таиться. — Я боюсь за сына. И с каждым днём — всё больше. Но не хочу бежать вслепую. Хочется хоть каплю защиты…

Дарья кивнула. Потом осторожно спросила:

— А Дмитрий… он может вам помочь?

Я не стала ничего говорить. Выдавать, что мы близки, был бы неправильно…

Дарья вздохнула и поднялась с кресла.

— Я пойду к Коле. Он просил почитать ему перед сном. — Она обернулась у двери. — Спасибо, что выслушала. Иногда просто… нужно, чтобы кто-то понял.

Я кивнула и вскоре осталась одна.

Ночь за окном сгущалась. А вместе с нею и тревога. Мы все были здесь в плену. И у каждой — своя клетка…

Утро было ещё только на подходе, когда меня разбудили крики. Не сонные, не раздражённые, не те, что случаются в доме с переполненной прислугой, — нет, это были крики настоящей ярости. Резкие, резонирующие, как если бы кто-то внизу скандалил. Я вскочила с постели. Свет солнца слабо лился сквозь шторы. Едва рассвело.

Сережа всё ещё мирно сопел в своей колыбельке, укрытый пледом.

Наскоро привела себя в порядок: заправила волосы, натянула платье, босиком метнулась к двери. Почему-то знала, чувствовала — произошло что-то ужасное.

Я сбежала по лестнице. И, остановившись внизу, в холле, застыла.

Передо мной развернулась дикая сцена. Коля стоял, уткнувшись лицом в Дарью, обхватив её за талию так крепко, словно от этого зависела его жизнь. Он рыдал, захлёбываясь, весь красный, взъерошенный. Руки дрожали, плечи тряслись. Дарья пыталась обнять его, успокаивая, нашёптывая что-то, но это не помогало. Он весь сжался, как испуганный зверёныш.

А напротив, с искривлённым от злости лицом, стояла Евдокия Осиповна. Взгляд исподлобья, губы поджаты, подбородок дрожит. Казалось, она едва сдерживает себя, чтобы не швырнуть что-нибудь в ребёнка.

— Это недоразумение, а не внук! — кричала она, пронзая своим голосом весь холл. — Весь в своего папашу — жалкого безродного пса! Молокосос! Убожество! Плевать я хотела, что он мой родной! Моих денег он не увидит ни копейки, слышишь, Дарья? Ни копейки!

Дарья подняла голову и, впервые за всё моё пребывание в этом доме, её голос прозвучал отчаянно и жестко:

— Не нужны нам ваши деньги, мама!

В её тоне было столько ярости и боли, что я едва удержалась от того, чтобы не вмешаться. Дарья схватила Колю за руку и повела наверх по лестнице, прямо в сторону их комнат. Он шёл, всхлипывая, поникший, не в силах даже взглянуть по сторонам.

Я спряталась за портьеру, чтобы не попадаться на глаза. Сердце колотилось так, что казалось — его могут услышать все. Произошедшее в голове не укладывалось. Господи, какая дикость… Это не бабушка, а ведьма в человеческом обличье. И она питается невинными душами, как в сказках, только здесь — всё по-настоящему.

Когда я поднялась на второй этаж и уже почти добралась к своей комнате, из-за угла показался Дмитрий. Он выглядел встревоженным. Обычно он появлялся здесь только по делам, если приходил к Коле или его матери. Или если желал невзначай столкнуться со мной…

Но сейчас в его взгляде было что-то отчаянное.

— Полина! — он бросился ко мне, понижая голос. — Что случилось? Я слышал, что здесь происходило что-то… ужасное.

Я коротко рассказала ему, что видела. Его лицо мрачнело с каждой фразой. Когда закончила, он выдохнул, стиснув зубы.

— Она его добивает… — процедил он глухо. — Систематически травит душу. Это уже за гранью. У ребёнка очень чувствительная психика. Он может не справиться… Дарье лучше увезти его отсюда немедленно!

Я кивнула, безоговорочно с ним согласившись. Коля был раним и тонок душой, как всякий ребенок. В нём не было никакой «породы» этой семьи — и слава Богу. Но… если Коля уедет, Дмитрий ведь не сможет здесь работать?

Эта мысль кольнула меня остро и жгуче. Но я тут же отогнала её. Важнее — мальчик. Надо его спасать.

Прошло несколько часов. Я возилась с малышом, кормила его из ложечки кашей, когда услышала обеспокоенный женский голос за дверью. Затем беготню. Крики. И стук в дверь.

Я открыла. На пороге стояла одна из служанок, бледная как мел.

— Простите, сударыня… маленький господин… он… не у вас?

— Нет… — поспешила ответить я. — А что случилось?

— Он пропал! — выпалила девушка и умчалась дальше.

Я замерла, лихорадочно раздумывая. Может, спрятался где-то от бабки? Или отсыпается в тихом месте? Но на самом деле я в это не верила. Господи, она его довела!

Только бы жив. Только бы не с ним ничего не случилось…

Я выскочила в коридор, а впереди уже показался Дмитрий. Он тоже всё понял без слов.

— Нужно искать, — сказал он. — Коля мог уйти в лес, к озеру, он говорил мне, что там у него было укромное место…

— Я пойду с тобой! — выпалила взволнованно, и Дмитрий кивнул.

Вернулась к себе, отдала ребенка юной служанке, которая иногда присматривала за ним, и накинула на плечи теплый плащ.

Мы ринулись на поиски Коли вдвоем. Нас никто не остановил, потому что почти все жители поместья разбрелись по близлежащим территориям. Мы с Дмитрием углубились в лес, который начинался неподалеку от дома Тимофея Горенского…

Лес не пугал. Он был просто чужим. Каким-то слишком темным и влажным. Тёмные кроны закрывали солнечный свет так, что атмосфера в нём показалась мрачноватой. Как же Коленька мог прийти сюда?

Прошлогодняя листва шуршала под ногами. Вязко. Запах перегнивших листьев и старой коры бил в нос. Где-то высоко над кронами щебетали птицы, нарушая тишину. Но каждый скрип и треск веток заставляли ёжиться.

Я всё время прислушивалась. Не услышим ли мы плача, крика, стона?

С Дмитрием двигались в одном ритме, почти плечом к плечу. Рука сама тянулась к нему — просто чтобы почувствовать живое тепло рядом. Но сразу же я понимала, что это непозволительное слабоволие. Нет, я не должна думать о своих чувствах. Сейчас важно позаботиться о ребёнке и только о нём.

Мы обогнули кусты орешника — и в следующую секунду я увидела Колю. Он сидел под раскидистым деревом, у подножия которого мох был густым, как ковёр. Мальчик обнимал колени, весь съёжившись, будто хотел превратиться в кого-то совершенно незаметного. Лёгкая куртка была испачкана, на щеке размазанная грязь, волосы торчком. Он не плакал — по крайней мере, вслух — но плечи мелко подрагивали.

— Коля! — выдохнула я и побежала вперёд, едва не распластавшись на тропинке.

Он вскинул голову. Глаза опухшие, лицо мокрое от слёз. Увидел нас, поднялся, как пружинка, будто захотел броситься и сбежать — но не убежал, только отступил назад и закричал:

— Я не вернусь! Мне всё равно! Я найду папу! Буду жить с ним и больше никогда не приеду сюда!

Я остановилась, боясь его спугнуть.

— Коля, послушай меня, пожалуйста! — голос дрогнул. — Я понимаю, ты сейчас очень обижен, и тебе больно. Но ты знаешь — твоя мама сходит с ума, пока ты тут сидишь.

Он упрямо вскинул подбородок, но глаза уже наполнились новой волной слёз.

— Мама не хочет уезжать! А бабушка сказала, что я слабак, что я ничтожество, как мой отец…

— Это неправда, — я покачала головой. — Её слова — неправда. Коля, не слушай всё это. Ты очень хороший мальчик, замечательный ребёнок. Я так надеюсь, что мой Серёженька станет таким же, как ты, когда вырастет. Но ты не имеешь права убегать от тех, кто тебя любит. Потому этим ты причиняешь им боль!