Изгнанная с ребёнком. Попаданка, ты сможешь! (СИ) - Кривенко Анна - Страница 1

Полина Сергеевна тяжело дышала, прижимаясь к холодному дереву массивной двери. Подрагивающие ноги едва удерживали равновесие, пока она прислушивалась к приглушённым голосам за перегородкой. Её огромный живот выдавал крайний срок беременности, и стоять в напряжении было невыносимо трудно. Её охватывала дурнота, но оторваться от подслушивания не хватало сил.

Голоса звучали приглушённо, но напряжение в комнате ощущалось даже сквозь толстую дверь. Мужской голос, знакомый до боли, принадлежал её мужу — Тимофею Павловичу Горенскому.

— Что?! — раздался его резкий вскрик. — Этого не может быть!

Полина зажмурилась, сердце заколотилось так, что в ушах зазвенело. Её губы беззвучно шептали мольбу, но ответа свыше не последовало.

— Господин… — второй голос принадлежал старому доктору, и он звучал спокойно, но неумолимо. — У вашей жены срок восемь месяцев, а не девять. Живот велик лишь потому, что плод крупный.

Тишина повисла в комнате, а затем раздался тяжёлый, почти звериный вздох. Полина почувствовала, как её тело начинает оседать, ноги словно налились свинцом.

— Значит… — голос мужа стал низким, хриплым. — Она изменила мне? Это не мой ребёнок?

Полина вскрикнула, но тотчас же зажала рот ладонью. Губы её задрожали, а по щекам покатились крупные слёзы. Он узнал. Всё кончено.

Покачиваясь, словно пьяная, она попятилась от двери. Страх сковывал движения, ноги подкашивались. Вдруг острая боль пронзила живот, заставляя согнуться пополам. Тонкие пальцы вцепились в края платья, а в груди застрял приглушённый стон.

В коридоре раздались быстрые шаги — одна из служанок остановилась, изумлённо глядя на хозяйку, согнувшуюся пополам от боли. Глаза девушки расширились от ужаса.

— Госпожа… — прошептала она и метнулась к ней, успев подхватить прежде, чем Полина упала.

Сквозь туман боли Полина услышала её крик:

— Скорее! Госпожа рожает!

Слуги сбежались в панике, кто-то бросился за доктором, кто-то — за чистым бельём. Полину понесли в гостевую спальню на первом этаже, но она уже едва осознавала происходящее. Боль сжимала тело кольцом, но куда страшнее был холод отчаяния, разливавшийся в душе.

Жизнь её разрушена.

Она закрыла глаза, позволяя темноте затянуть себя в бесконечную бездну…

Я иду по ночному городу в пальто, запахнутом на все пуговицы. Фонари заливают улицу жёлтым светом, но от этого не теплее — февральский ветер пронизывает до костей. Вдруг сзади слышатся быстрые шаги, и я, нахмурившись, оборачиваюсь.

— Да, Мить? — произношу снисходительно, глядя на молодого сотрудника, который зачем-то меня догнал.

Он запинается, словно не решаясь заговорить, затем вынимает руку из-за спины. В ней — букет небольших роз, перевязанных алой лентой.

— С днём рождения, Полина Сергеевна! — выдыхает он.

Я ошеломлена. Как он узнал? Этот день я тщательно скрываю, не хочу слышать поздравлений к своему пятидесятилетию. Но букет беру — от него странное, приятное тепло.

— Спасибо, — шепчу, — но не стоило.

Митя улыбается.

— Я провожу вас…

— Не нужно, — резко обрываю я. — Доброй ночи.

Мне не нравятся эти намёки на ухаживания. Да, я выгляжу моложе своих лет, причем, значительно, но мне это ни к чему. Ускоряю шаг, ухожу в ночь, домой. Там меня ждёт тишина, покой. Живу одна — муж остался в прошлом, дети давно выросли…

И вдруг всё плывёт перед глазами. Ноги становятся ватными, сознание начинает уплывать. Последняя мысль: хоть бы очнуться… Пятьдесят — это слишком рано…

Первое, что чувствую после — это боль. Жгучая боль, отчаянно напоминающая схватки. Боже, что за сон! Приснится же такое! Я свои роды уже и забыла, но боль так сильно возвращает к этим воспоминаниям, что я изумляюсь. Постепенно она становится сильнее, и я понимаю, что ощущения слишком уж реалистичны.

Слышу голоса, с трудом разлепляю веки и… о Боже! Где я??? Надо мной склонилась старуха в синем чепце. Потолок высокий темный, украшенный лепниной, комната незнакомая. Наверху ни намека на люстру, а слабый свет льется от множества расставленных в комнате свечей.

— Милочка, тужься! Ну давай! А то ребёнка потеряешь!

Боль снова накрывает волной. Я начинаю тужиться только для того, чтобы только быстрее проснуться. Боже, это ад, что ли??? Какая дикая боль! И вдруг раздается крик ребёнка, а я устало замираю. Голова кружится, всё тело трясет. Веки слипаются сами.

— Это сын! — радостно восклицает старуха. — Наследник!

— Никакого наследника не будет! — заявляет вдруг высокомерный женский голос. — Эта потаскуха нагуляла ребёнка до брака. Завтра же её ноги не будет в этом доме!

— Простите, госпожа… — испуганно бормочет старуха.

Я пытаюсь открыть глаза, чтобы посмотреть на чудовище в женском обличье, которое собирается изгнать роженицу из дома на второй день после родов…

И плевать, что такая несправедливость и жестокость творится всего лишь во сне. Я и в нём готова высказать этой мерзкой бабе всё, что я о ней думаю…

Однако, открыв глаза, начинаю догадываться, что на сон происходящее мало похоже…

Женщина сделала несколько шагов вперёд, и я наконец смогла её рассмотреть. Она была сравнительно молода — лет около сорока или чуть больше. И, возможно, даже мила, если бы не злоба, исказившая её лицо. Тёмные глаза сверкали бешенством, высокие скулы, тонкий нос, пухлые губы, которые сейчас кривились в отвращении — всё было пропорциональным и гармоничным с точки зрения привлекательности. Тёмно-каштановые волосы были собраны в пышную причёску, из-за чего шея казалась ещё длиннее, а в ушах покачивались массивные серьги с россыпью блестящих камней.

Но больше всего меня поразило её платье. Роскошное, с глубоким декольте, невообразимо пышное, словно сошедшее с портрета позапрошлого века. Бархат, кружева, вышивка… Да где я, чёрт возьми?

— Паскуда, — процедила она, глядя на меня, словно на грязь под ногами. — Как ты посмела опозорить нас, а? С кем нагуляла ребёнка? Хотела выдать его за наследника Горенских?!

Я в ужасе смотрела на неё, не зная, что сказать. Она продолжала:

— Проклятая потаскуха! Была бы моя воля — сгноила бы вас обоих в темнице! Да брат мой сердобольный не позволит… — она сплюнула на пол, как будто одно лишь моё присутствие оскверняло эту комнату. Кстати, этот жест совершенно не вязался с ее утонченной внешностью. — Чтобы к утру тебя с твоим выродком здесь не было!

И тут я поняла — она не шутила. В её глазах не было притворства, она ничуть не преувеличивала. Эта женщина убила бы меня, если бы могла. Я никогда не считала себя впечатлительной, но сейчас страх холодными пальцами сжал мою душу.

«Это не просто сон… Это кошмар», — мелькнуло в голове.

Я даже подумала ущипнуть себя, чтобы проснуться, но не успела. Врагиня резко развернулась и унеслась прочь, оставляя за собой запах духов и ядовитую атмосферу ненависти.

Старуха тут же наклонилась ко мне, её руки ловко взяли ребёнка и приложили к моей груди.

— Давай, милая, корми, — пробормотала она устало.

Я посмотрела на ребёнка. Он был сморщенным, красным, таким маленьким… Как только нашёл грудь, тут же затих, успокоился.

В душе тут же разлилась тёплая, мягкая нежность.

Перед глазами промелькнули воспоминания — мои сыновья, когда они были такими же крохами, когда я качала их по ночам, когда целовала крошечные пальчики, когда отдавала им всю себя…

А теперь они выросли. Разлетелись по своим гнёздам. Звонили раз в неделю.

Из прострации меня вырвал хриплый голос старухи:

— Ты бы поела и попила побольше, — шептала она, наклоняясь ко мне. — А то не дойдёшь даже до деревни завтра… На улице метель, к утру, наверное, не утихнет.