Редут Жёлтый - Чиненков Александр Владимирович - Страница 18

Юноша, натянув вожжи, остановил лошадь, спрыгнул с повозки и, встав на колени, приложил ухо к земле. В течение нескольких минут он прислушивался, а затем, встав на ноги, сказал:

– Стук копыт слышал многих лошадей. И все они в нашу сторону скачут.

– Тогда бери вожжи и погоняй, – сказала женщина. – Может быть, по пути отыщется какое-то укрытие, за которым мы сможем схорониться.

Больше не тратя времени на разговоры, юноша вскочил в повозку, взял в руки вожжи и взмахнул кнутом.

Подгоняя коней нагайками, трое всадников скакали по степи. Одетые в черкески, папахи на головах, заросшие усами и бородами лица… Трудно было определить, какой национальности принадлежали воины, но и жителями степей они не являлись точно.

Скакавший впереди мужчина правой рукой потянул за уздечку, а левую поднял вверх.

Всадники остановились.

– Ну что, казаки, – обратился он к остальным. – Отсюда в обгон пойдём. Нам надо будет опередить повозку и у степного ручья затаиться.

– А почему эдак, Гордей? – поинтересовался другой казак. – Чего в прятки-то играться? Тут дело сурьёзное, а мы…

– Давайте не будем обсуждать наказ Ефима, браты, – посмотрел на него Гордей. – Мы не могём обсуждать повелений есаула. Как он сказал, эдак и действовать будем.

– Тогда что, в обгон? – сказал третий казак, приглаживая ладонью шею пляшущего под ним коня.

– В обгон, – кивнул Гордей, легонько подстёгивая нагайкой красавца-коня. – Мы должны вперёд доскакать, чтобы…

Он не договорил и пришпорил бока скакуна каблуками.

Из-за холма неожиданно выехал внушительный отряд всадников. Подстёгивая коней нагайками и пришпоривая, они ринулись догонять мчавшуюся по степи повозку.

Борис сначала пытался оторваться от преследователей, но уже вскоре уставший жеребец стал сбавлять бег. Да и преследователи не особо усердствовали, видя, что повозка замедляет ход. Грабить купеческие обозы не требовало больших усилий, и потому степняки заранее предвкушали лёгкую добычу, но…

– Сколько их? – выкрикнула Мария, готовя к стрельбе штуцер.

– Человек двадцать, не меньше, – задорно и бесшабашно крикнул Борис в ответ. – Ну, ничего, где наша не пропадала, сноха! Даст Бог, отобьёмся!

Он обернулся к Марии и засмеялся, сверкая зубами:

– Я слыхал, что калмыки, кайсаки и степняки всякие разные так себе младенцы по сравнению с горцами, с кем мы воевать привыкшие, а значит, мы им сейчас… Готовь оружие, сноха. Чую, уже скоро применять его буду.

Женщина хотела что-то сказать, но промолчала. Уверенный тон юноши, его решительный настрой, бесшабашность, вера в собственные силы… Где-то внутри она усомнилась, что Борис в одиночку сможет отразить атаку степных разбойников, и предпочла дать ему умереть с честью, как настоящему воину, а не как нуждающемуся в помощи желторотому юнцу.

Борис ослабил вожжи. Утомлённый бешеной скачкой, конь умерил бег и пошёл шагом. Юноша бросил вожжи, обернулся и посмотрел на застывшую в ожидании женщину.

– Что ж, прости, сноха, ежели сложу головушку и не смогу тебя уберечь, – сказал он, натянуто улыбнувшись. – Но я запросто так не отдам ворогам свою жизнь. Я покажу степнякам, чего стоят кубанские казаки в бою и почём фунт лиха!

Всё поняв, женщина протянула ему штуцер, который держала в руках, и юноша залёг с ним в задней части повозки.

Тщательно прицелившись, Борис выстрелил. Скакавший впереди остальных степняк взмахнул руками и вылетел из седла.

Юноша обернулся, взял из рук Марии заряженный бердан и снова прицелился. Преследователи были так близко, что можно было стрелять по ним, уже не целясь.

Вторым выстрелом Борис вышиб из седла ещё одного степняка и положил ружьё с собой рядом. Перезаряжать его не было времени.

– Да подсобят нам Бог, святые угодники и ангелы небесные! – громко воскликнул он, выхватывая из ножен правой рукой шашку, а левой кинжал. – А ну…

Он откинул прикрывавший заднюю часть повозки полог и, увидев выстроившихся в ряд разбойников, опешил.

Увидев его, степняки рассмеялись и стали засовывать в чехлы луки, которые держали в руках. Они явно не считали юного казака опасным противником и смотрели на него как на балаганного шута.

Демонстрируемое ими пренебрежение разозлило Бориса и вывело его из себя.

– Что, весело? – закричал он возмущённо. – Ну-ну, хохочите громче, тати раскосые! Я сейчас вам подкину ещё шибко весёлую шутку!

Он замахнулся левой рукой и метнул зажатый в ней кинжал в ближайшего к нему разбойника. Остальные сразу же перестали смеяться, как только, крутанувшись в воздухе, кинжал впился в горло их собрата.

– Ну, чего не хохочете, собаки?! – выкрикнул хриплым, сорванным от волнения голосом юноша и взмахнул шашкой. – Живым меня взять даже не надейтесь! Мы, казаки, не созданы для плена, рабства и унижений.

Демонстрируя разбойникам свою решимость, Борис снова взмахнул над головой шашкой, и в это время брошенный одним из степняков аркан опоясал его плечи, лишив возможности продолжить бой.

Заарканивший его степняк тут же пришпорил лошадь и с громким гиканьем помчался в степь. Не успев что-то сообразить, юноша оказался на земле и…

Разбойник стегал коня нагайкой, и тот не скакал, а летел вперёд. Юноша скользил за ним по земле. Трава, жухлые, полувысохшие кустики обжигали до резкой боли руки, шею, лицо. Борис не слышал выстрела, прозвучавшего откуда-то из степи, он не видел, как волочивший его на аркане степняк вылетел из седла, он не чувствовал боли на содранных руках, лице, и мыслей в голове не было. Пустота, безразличие ко всему – к себе, к тому, что случилось, и…

«А как же сноха?»

Мысль о жене брата Марии обожгла, встряхнула, заполнила собой всё. Что со снохой, которую он обязан был защищать и доставить до места? И вдруг, пугая самого себя, юноша поднялся на колени, затем медленно встал на ноги и сорванным голосом хрипло закричал:

– Ма-ри-я!

Кайсацкий плен с самого начала стал для Матвея Чернобровина тяжким испытанием. Люди Ирека привезли его в глухую степь и посадили в глубокую яму, закрыв тяжёлой железной решёткой.

По степи ехали трое суток. Со стянутыми руками, привязанный к повозке, Матвей был вынужден идти за ней следом, с трудом передвигая подгибающиеся от усталости ноги. Жаловаться на что-то не было смысла. Ещё в самом начале пути он предпринял попытку сопротивляться, но… сразу был жестоко наказан за свою прыть.

Расположившись на скамеечке, Ирек хладнокровно наблюдал, как с Матвея содрали одежду и привязали его руками к повозке. Один из кайсаков достал из мешка плеть, состоявшую из нескольких кожаных плетений, на концах которых были закреплены свинцовые шарики. Повинуясь жесту Ирека, кайсак нанёс десять ударов по спине казака. Боль была невыносимой, потемнело в глазах, но Матвей, хоть и упал на колени, но не позволил себе вскрикнуть, чтобы не показать киргизу всю ту муку, которую он испытал во время жестокой порки.

– А ты крепок духом, казак, – оценил его стойкость Ирек, отдав команду прекратить порку. – Но это только начало… Уже скоро я переломаю тебя, как тростинку, и ты… Впрочем, сам скоро всё узнаешь и испытаешь на собственной шкуре.

Весь путь до дальнего становища Матвея больше никто не трогал. Еды ему не давали, лишь изредка поили водой. Добрались до места на третьи сутки вечером, и ему дали немного еды, а затем посадили в яму, которая оказалась уже обитаемой.

– Добро пожаловать в ад, – поприветствовал его невидимый в темноте арестант. – Правда, в отличие от ада здесь очень холодно.

– И тебе желаю здравствовать, уважаемый, – ответил он, пытаясь разглядеть собрата по несчастью. – Ты один или, акромя меня и тебя, здесь ещё кто-то есть?

– Был один, а теперь ты и я, – ответил «сокамерник». – Вот только надолго ли…

Матвей, наконец, рассмотрел своё новое место жительства привыкшими к полумраку глазами, и у него заныло сердце.