Ждите женщину! - Толкачев Андрей Николаевич - Страница 5

Просто почерк паука-педанта, того, чей ум жаждет идеальных форм и безупречных систем. Того, кто всё рассчитывает и вычислить его невозможно. Не учитывает он лишь одного: того, что есть образное мышление, есть метафора, от которой ему не спастись.

Я снова включила воображение и нашла метафору: сеть-душительница, а потом метафору: сеть-невидимка с предназначением опутать жертву мгновенно и беззвучно, запутать тончайшими нитями, которые не порвутся. Она была математически точной, лишённой всего лишнего – чистый функционал тихой смерти. От неё веяло не грубой силой, а безжалостной, отточенной эффективностью. Это был не инструмент рыбака, а инструмент извращенца, где каждый узелок был завязан с хладнокровным мастерством.

Явно кто-то из любителей пауков мог такой привезти в своём багаже из Москвы. И как паук, поймав свою жертву, затем свернул свою паутину. Оставалось цинично и небрежно напомнить о своём методе в анкете.

Ветер шевельнул край сети в пакете, и она пошевелилась, как паучиха, притворяющаяся мёртвой. И я заметила тень, отделившуюся от здания отеля, – скоро она появится здесь. Но я уже знала, кто стоял в тёмном коридоре той ночью. Ему мало было стонов жертвы, ему нужно было создать идеальное произведение насилия. Инсценировку, где он – режиссёр, паук, а мы – мухи, летящие на свет его расставленных намёков. Он только ошибся с финалом. Он не учёл, что у боли другая логика. И своя справедливость.

Я зашла за ограждение мусорки и набрала один номер. У тени под стеной отеля зазвонил телефон. Правда, тень предпочла не отвечать. И я вдруг обнаружила, что страх мой пропал тогда, когда я поняла, кто это был, – когда я поняла, кто боится меня больше, чем я его.

Я собрала всех той же ночью. Коротко, без лишних слов, объяснила, что случилось и куда мы пойдём. Я просто показала сеть, а также один ответ в анкете. Затем прочитала вслух отрывок о пауке, который плетёт и уничтожает свою паутину.

Мы вошли к нему с помощью запасного ключа, выданного нам администратором, когда ложный рассвет начинал синеть за окном. Виталий открыл глаза, увидел меня и со страху сказал:

– Это не я.

Тем самым выдав себя с головой: ведь мы не предъявляли ему обвинение. Но сеть взметнулась над ним – не грузным полотном, а лёгким, зловещим облаком – и накрыла его с головой. И в его глазах впервые мелькнуло не понимание, а сбой, нарушение алгоритма, когда он не сможет сделать «перезагрузку». Он увидел не испуганных мух, а молчаливую, сплочённую тень восстановления справедливости и возмездия.

И мы стояли молча. Смотрели, как он бьётся в паутине, которую сплёл сам. Как идеальные узлы, затягиваясь, лишают его не воздуха, а главного – контроля. Он был больше не архитектором, а насекомым, попавшим в собственную ловушку.

Двое мужчин подняли его и понесли. Колонной мы шли к морю. Тихо. Угрюмо. Ну прямо похоронная церемония. Двадцать восемь человек несли одного. Катю мы оставили в отеле.

Он всё понял: умолял, визжал, кричал, ругался, снова умолял, чтобы его отпустили, что с Катей всё было по обоюдному согласию. Как я и предполагала. Мы бросили его в воду, а когда это стало критично и он наверняка попрощался со своей ничтожной жизнью, вытащили на берег и оставили корчиться на песке.

…Когда я утром собирала чемодан, вспомнила о записке, той самой, что достала из чёрного ящика в первый день приезда, от одного из нас в отеле «Marine Garden». Развернула и поняла, кто написал эти слова: «Бойся темноты».

Мы разъехались. Катя так и не оправилась. Она до сих пор вздрагивает от теней на полу. Правда, вчера, когда минуло семь месяцев и за окном весна, она сказала мне, что сны с геометрическими тенями стали приходить реже. Выходит, я не зря семь месяцев ждала ответа на вопрос: можно ли зло победить вот так, молча, без обвинений и судов, лишь заставив его посмотреть на своё отражение в идеально сплетённой сети.

Грохот камней в горах для него был привычным, привычней некуда. Поэтому он уже перестал поворачивать голову в сторону горного зрелища, только вздрагивал. Он не раз бывал в таких местах, ещё со студенчества, хотя теперь стукнуло тридцать. Он вспомнил, как ещё в университете ему, Скоробогату, возраст давали за «тридцатник». Когда это было, в каком году?

Едва группа перешла горную речку, как быстро совершила подъём на старую плешивую гору, заросшую соснами. Потом на верёвке был спуск в ущелье, и по мелководью проход до места стоянки. Вот тут и загремело: в ближних горах произошёл обвал. В этот раз камнепад был, как дождь в Таиланде, – отметил Скоробогат, – неожиданный и скорый. Хорошо, грохот не застал людей во время спуска по верёвке: от страха руки могли разомкнуться. Да, всякое бывает в этом ущелье.

Место назвали ущельем Дьявола вроде как из-за грохота камней, хотя ходили слухи, что туристы здесь пропадали. «Только не говорить группе про эти байки. Ну, а про какое ущелье нет баек?» – так успокаивал себя Скоробогат.

Он решил поделиться с группой теми положительными отзывами об ущелье, что специально подготовил по случаю, но лишь успел заикнуться, как перебила эта тараторка Жанна – никакого уважения к организатору группы. А ведь хотел поддержать всех морально. По его давнему наблюдению, к камнепаду нельзя привыкнуть: обвал или гром на небе – где-то загремело – вздрагиваешь. Вот и в этот раз только спустились в ущелье – и ба-бах!

Жанна вспомнила стихи Пшавелы: «И вздрогнули горы, и с гор посыпались камни в ущелье».

Так вот. Скоробогат заранее «прозондировал» вопрос: бывалые альпинисты говорят – камнепад «словить» на подъёме быть беде. В общем, примета плохая.

Пока Жанна выясняла свои проблемы, Скоробогат передумал обсуждать местные камнепады: в группе все бывшие сокурсники, пугать их не стоит. И без того дрейфят. Взял-то всего четверых, тем не менее скоро начнут ныть: «Куда привёл?», «Лучше места не нашёл?», «Почему не предупредил?». Вот народец интересный: друзьями никогда не были, а в такой сложный для них поход отправились, стоило только свистнуть, – так рассуждал Скоробогат.

Правда, один человек с ним в походе побывал – Илонка. За прошедшее время она стала как будто ещё свежее, ещё моложе, что ли. С блондинками такое бывает. Заплела косу, окрепла, в глазах больше блеска. После того, что между ними произошло в том студенческом походе, ему показалось очень странным, что она согласилась сейчас, когда её позвала Жанна. А тут ещё одна странность: скороговорки у Илоны какие-то с намёком. Зачем она сказала: «Щель ищет ручей»? С намёком?

…Илона тогда сильно обиделась. «Странно: девушка делала недвусмысленные знаки – ну, мужчина не удержался… чего дуться?» – так рассуждал Скоробогат. Он гордился своей мускулинностью, простотой и «здоровым», как он говорил, упрямством. Илона с того времени изменилась: стала более загадочной, что ли, а ещё приобрела выносливость, гибкость, где-то научилась вязать узлы и профессионально спускаться по верёвке. Стало быть, зря времени не теряла, поднаторела в этом деле.

Сегодня совершили вертикальный спуск – девять метров. Так она сама справилась, ещё и Жанне помогла. Похудела по сравнению с Жанной. Ну-ну. Готовилась наверняка. Значит, простила меня. Да и сегодня она наверняка заметила, когда зашёл разговор о природе мужчин и женщин: все ребята были на моей стороне, – так рассуждал Скоробогат.

Группа оставила рюкзаки на стоянке и сейчас столпилась вокруг каменной пирамиды метрах в семистах от стоянки, за скалой. Дело в том, что не было здесь никакой пирамиды, когда группа полчаса назад шла разбивать лагерь.

– Да хорош шептаться, – проворчал Скоробогат.

– А кто шепчется? – спросили из группы. – Ты лучше скажи, как мы там будем без интернета?

– Хорош панику нагонять. Без интернета проживём. Жанна, ты так оглядываешься… Здесь нет никого, кроме нас. Ну, обвал – такое тут не редкость. Ну, пирамида… До нас тут была другая группа, их рук дело. Что вы всего боитесь? Вон у Алекса красная куртка: нас и с вертолёта видно будет. А вы боитесь потеряться тут.