Узоры прошлого (СИ) - Айверс Наташа - Страница 58

И тут до меня дошло. Это были не деловые расспросы, а… смотрины.

Я оглянулась. Отец с Иваном стояли чуть поодаль, будто заняты разговором друг с другом, но взгляд их то и дело возвращался к нам. Я заметила, как некоторые наши собеседники, откланявшись, подходили к батюшке. После короткого разговора и поклона, о чём-то видно условившись, они отходили.

Я поймала себя на том, что ищу глазами в толпе светлую макушку, непослушные вихры и чуть насмешливый взгляд.

Глупо. Я резко одёрнула себя. Да, отец сказал, что Ковалёв мне не пара. Но я что — девица под присмотром? Или всё-таки женщина, которая подняла фабрику и вывела дом в первую гильдию?

Я вдруг вспомнила, как после Успения за Полиной просил позволения ухаживать сын Семёна Яковлевича — всего лишь приказчик, не ровня ей по положению. Помню, как она пришла ко мне, красная и смущённая, просить совета. И я тогда ей сказала: «Если человек достойный — чего ж сомневаться?»

А теперь я сама прячусь за приличиями и условностями. Хватит. В понедельник я поеду в его контору и спрошу прямо. Где он? Почему исчез? И что это значит? Если понадобится — поскандалю.

Мысль эта вдруг придала мне сил.

Когда мы возвращались домой, Марья оживлённо пересказывала, кто как смотрел и что говорил.

— Видели, как Рябов с вас глаз не сводил? — шептала она. — А тот высокий, в заграничном сером сюртуке, всё вокруг ходил…

Я кивала, но слушала вполуха, продумывая, что скажу Ковалёву при встрече.

На Яузе после приёма было непривычно оживлённо.

К нам ехали «перенимать опыт» — так это называли. Купцы, приказчики, даже двое помещиков прислали людей посмотреть, как устроены катки и сушильни.

Я водила их по корпусу, показывала печи, объясняла порядок смен, рассказывала о книге общей кассы, об учёбе и работе учеников.

— Значит, вы и девочек грамоте обучаете? — переспросил один, явно удивлённый.

— Обучаем, — ответила я. — Считать и писать должны уметь все.

Некоторые смотрели с одобрением, другие — настороженно. Но ни жалоб, ни разбирательств больше не было.

Мы давно вышли из мелкой лавочной торговли. Подряды шли казённые, суммы — тысячами рублей серебром. Здесь считали не дневную выручку, а годовой оборот и число исправно исполненных поставок.

В этом кругу говорили о другом: кто получил губернский заказ, кто поручился за соседа при подряде, кто вошёл в долю в новом складе или партии товара. Купцы первой гильдии выступали поручителями друг за друга, давали краткосрочный кредит «под слово» и под вексель, заключали выгодные брачные союзы.

Как сказала мне на приёме Прасковья Егоровна Селивёрстова:

— Лучше уступить прибыль своему, чем отдать заказ чужаку.

Богатые дома держались вместе. Я усмехнулась про себя. И через двести лет этот порядок не изменится.

В субботу я решила съездить в кузню. У нас по старинке отжимали ткань вручную деревянным прессом. Работа была тяжёлая: винт тугой, вал ходил рывками, двое рабочих тянули рычаг, третий направлял полотно, чтобы его не повело, а четвёртый подставлял корыто — вода текла ручьём. Стоило чуть ослабить нажим — ткань выходила сырой. Ежели перетянешь — шла складками, и весь кусок приходилось править заново.

К вечеру у людей дрожали руки, спины ломило, а брака всё равно выходило немало. Дерево разбухало от сырости, вал коробился, давление «гуляло»: один край отжат крепко, другой едва прихвачен.

Меня это не устраивало.

Дело было не в людях — сам пресс требовал переделки. Деревянный вал нужно заменить железным, чтобы его не вело от влаги. Перед валами поставить направной барабан — пусть полотно входит ровно. Винт снабдить насечкой и стопором, чтобы нажим можно было ставить одинаковый и он не сбивался. А рычаг убрать вовсе — заменить маховиком, чтобы ход шёл плавно, без рывков.

Если всё удастся, двоих человек у пресса будет довольно, и переделок станет куда меньше.

С этой мыслью я и поехала в кузню в сопровождении Савелия, который всякую мою выдумку и новшества принимал с горячим интересом.

По дороге мы остановились у калачной. Я велела вынести нам сбитня и горячих калачей. Ждали на улице — у самой мостовой.

Савелий заметил его первым.

— Алексей Тимофеевич! — радостно окликнул он и, не дожидаясь меня, перебежал через улицу.

Сердце предательски дрогнуло, когда на углу Никольской я увидела знакомую широкоплечую фигуру. Он выходил из цирюльни — над дверью покачивалась вывеска: медная чаша, бритвы и ножницы.

Я перешла дорогу вслед за Савелием, а подходя, замедлила шаг.

Что-то в нём переменилось. Волосы аккуратно зачёсаны, без прежней небрежности. Борода подстрижена ровно, линия чёткая. На нём был новый кафтан — тёмный, добротный, явно сшитый на заказ. Не рабочий, а городской.

Ковалёв выглядел… иначе: основательнее, строже, по-купечески.

В груди неприятно кольнуло.

Неужели?..

Я ощутила, как перехватывает горло.

Женился?

Помолвлен?

Отчего ещё мужчины так меняются? Вдруг вспомнился франт Горшков.

Савелий, ничего не замечая, оживлённо рассказывал Ковалёву про сушильный пресс.

Я стояла чуть в стороне, стараясь держаться равнодушно.

Ковалёв поднял взгляд.

Наши глаза встретились.

— Катерина Ивановна, — произнёс он учтиво.

Будто не было ни этих недель разлуки, ни той искры, что вспыхнула между нами.

Я холодно улыбнулась, намереваясь вежливо осведомиться о его делах.

— Алексей Тимофеевич. То всё попадались мне на пути, — сказала я, — а то вдруг пропали.

Слова вышли совсем не те, что я собиралась сказать.

— Дела, — коротко ответил он. — Стройка в Коломне. Да и… хлопоты.

Хлопоты. Ну, разумеется.

Я кивнула.

— Что ж. Рада, что у вас всё благополучно.

Савелий стоял степенно, делая вид, будто наш разговор ему чрезвычайно занимателен, но едва приказчик вынес свёрток горячей выпечки и сбитень, как сын не выдержал — глаза вспыхнули, и он вприпрыжку кинулся обратно. Вот же неугомонный.

Кивнув Ковалёву на прощание, я двинулась вслед за Савелием, однако пришлось задержаться: тяжёлая повозка с бочками медленно прокатилась мимо и остановилась прямо посреди улицы, перегородив дорогу.

И в этот миг я вдруг почувствовала, как глаза наполняются глупыми слезами обиды.

Только бы он не заметил.

Я стояла, глядя прямо перед собой, думая лишь о том, чтобы уйти достойно.

И не услышала, как он подошёл почти вплотную.

Его тень легла на мостовую передо мной.

— Я прошение в купеческую гильдию подал, — тихо сказал он.

Голос его прозвучал совсем рядом.

Я вздрогнула. Мы стояли на самом углу: позади тянулся узкий проулок, спереди нас прикрывала повозка, заслоняя от прохожих. Со стороны казалось, будто мы просто пережидаем, когда она проедет.

Я не смела обернуться.

— В гильдию? — переспросила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— В третью, — добавил он. — Капитал объявил.

Он чуть склонился ниже. Теперь его голос звучал почти у самого уха.

— Свататься хочу.

Сердце забилось так громко, что я боялась — он услышит.

— К вдове, — продолжил он, и голос его стал глуше, — что сердце моё захватила да не отпускает.

Я чувствовала его дыхание у виска. Если сделать шаг назад — я уткнусь спиной прямо ему в грудь… Я одёрнула себя.

— Раньше не смел, — продолжил он тихо. — Ни состоянием, ни именем ей не ровня был.

Он подчеркнул последнее слово.

— С весны работал не ради славы и барыша. Ради права прийти к ней как честный человек. Чтобы не постыдилась назвать меня своим мужем.

Я закрыла глаза на мгновение. Так вот почему он исчез.

— А может, она и не стыдится.

Он задержал дыхание.

— Уверена, — продолжила я, — что она примет его таким, какой он есть.

— То есть полагаете, — медленно спросил он, — если к ней придёт свататься купец третьей гильдии, ниже её по положению… она согласится?

— Ежели человек ей по сердцу, прочее не столь важно.