Узоры прошлого (СИ) - Айверс Наташа - Страница 54

Красильщица Дарья слегла с горячкой. Вызвали ей лекаря, купили муку, крупу и масло, чтобы в доме не перебивались впроголодь. Деньги выдали из общей кассы — при людях, без тайны. Я сама внесла сумму расхода в книгу.

Через три дня Дарья вышла на работу — бледная, ещё слабая, но на ногах, — и благодарила не меня, а «всех», поклонившись людям в пояс. И тогда, думаю, они по-настоящему и поняли, для чего нужна та копейка с рулона.

Заседатели, услышав об этом, попросили показать книгу общей кассы. Писарь пролистал страницы, задержался на записи о Дарье, кивнул и молча продолжил свои пометки.

Пока члены магистрата ездили к нам, они поневоле становились свидетелями того, как ширится наше дело.

Сначала пришло письмо из Твери — аккуратно сложенное, с сургучной печатью. Купец писал, что видел наш «Нарядный» ситец в лавке у Дьякова и желал бы «узор тот же, да мельче, для провинциальной публики, к платьям летним», дабы торговать им у себя.

Письма шли из Калуги и Ярославля. Ямская почта приносила их одно за другим. В некоторых лежал и задаток — аккуратно завернутый в бумагу серебряный рубль или полтинник. В книге почтовых заказов мы записывали город, имя заказчика, узор, число аршин, цену и срок. Против каждой записи ставили отметку об отправке.

Заседатели проверили и эту книгу. Если они и были удивлены тем, что товар расходится и по другим губерниям, виду не подали.

В последний день они откланялись и уведомили, что решение будет вынесено Магистратом, о чём нас известят особо.

Ждать пришлось дольше, чем мы предполагали. В первую неделю мая пришёл вызов в Магистрат — надлежало явиться лично, с сыновьями.

Мы отправились всей семьёй: батюшка, Иван, Тимофей, Савелий и я.

В зале было прохладно. За длинным столом сидели городской голова и заседатели, проводившие проверку; рядом с ними — секретарь магистрата и несколько представителей гильдий, которых я прежде не видела. У стены стоял знакомый писарь с раскрытой книгой.

Городской голова развернул бумагу и начал читать.

— Дом Кузьминых. Набойка, красильня, заказы по губерниям, артель при деле… — он поднял взгляд. — Производство многолюдное. Обороты значительные.

Я молчала.

— По рассмотрении постановлено: по оборотам и по числу работных людей надлежит объявить капитал Дома Кузьминых по первой гильдии, а потому велено подать объявление капитала и внести надлежащую пошлину и гильдейский сбор. Производство дозволить впредь, при условии соблюдения порядка и представления ежегодной ведомости.

Я не сразу поняла смысл услышанного.

Приняв моё молчание за недоумение или отказ, заседатель посмотрел на меня без злобы, поясняя:

— Дело у вас большое, сударыня. А большой воз без оглобель не ходит.

Я торопливо закивала.

— Разумею.

Он кивнул и передал бумагу с решением Семёну Яковлевичу, который нас сопровождал.

Когда мы вышли из здания, я не выдержала и расхохоталась. Смех вырвался неожиданно звонко. Люди на площади оборачивались.

Отец смотрел на меня с теплотой во взгляде. Иван улыбался — сдержанно, но глаза его блестели. Тимофей стоял, подражая старшему брату, сложив руки за спиной и поглядывая на меня со снисходительностью взрослого человека. Савелий хихикал вместе со мной, прижимаясь ко мне плечом — видно было, что смеётся больше за компанию, чем от понимания.

Батюшка медленно огладил бороду.

— Вон оно как, — сказал он, точно поняв причину моего смеха. — Хотели навредить, думали — прикроют… а вышло наоборот— признали фабрикой, да ещё и с правом первой гильдии.

Он задумался.

— Со сбором я помогу, — добавил он тут же.

— Может, и сами управимся, — сказал Иван тихо.

Батюшка хмыкнул.

— Да уж, коли Катерине волю дать, она и Волгу развернёт.

Мы переглянулись, улыбаясь. Кривцов и те, кто за ним стоял, просчитались. Дом Кузьминых не только не закрыли — его признали делом крупным, обязали расшириться, и даже прошение подавать не пришлось.

— А вышло-то как, — улыбнулась я, — одним камнем двух зайцев.

— Матушка, — оживился Савелий, — а разве так можно — двух зайцев одним камнем? А кто так умеет?

— Это лишь присказка, сынок. Так говорят, когда одно дело сразу два выручает.

— А ежели камень один, а зайца два — которого бить? — не унимался он.

— Никакого, — улыбнулась я. — Это ж не про охоту.

— А ежели они по разные стороны стоят? — он нахмурился. — Тогда ж не попадёшь…

Так, споря о зайцах и камнях, мы и дошли до экипажа, где нас уже поджидал Тимошка с бричкой.

Рядом с ним переминался с ноги на ногу незнакомый мужичок в рваном армяке, немытый, грязный, весь в саже, с растрёпанной бородой.

Я перевела взгляд с него на Тимошку, ничего не понимая.

Иван, державшийся позади, среагировал быстрее меня и резко шагнул вперёд:

— Что случилось?

Мужик поднял на нас покрасневшие глаза. Губы его дрогнули.

— Горит, матушка… — прохрипел он. — На Яузе горит.

Только тогда я поняла, что это не грязь на лице у мужика, а копоть.

Саму дорогу я не помнила. Тимошка гнал лошадь, не жалея. Батюшка молчал. Иван сидел напротив — бледный, с каменным лицом. Тимофей и Савелий прижались ко мне с двух сторон и тоже молчали, будто понимали: сейчас не время задавать вопросы.

В голове билась одна мысль: только бы никто не пострадал.

Весна уже взяла своё: снег сошёл, земля подсохла, ветер гулял по Яузе свободно, поднимая пыль. Гарью запахло ещё до того, как показались наши срубы.

Когда мы повернули, выехали ко двору и я увидела пламя, сердце ухнуло куда-то вниз. Горел новый корпус.

Огонь уже лизал крышу. По сухим доскам он шёл так быстро, будто их нарочно пропитали чем-то горючим. Ветер подхватывал искры и гнал к соседним постройкам, к складам и к старой красильне.

Слышен был только вой огня, крики и звон вёдер. Тёмные фигуры мелькали в дыму, словно тени.

— Воду! — орал кто-то хрипло. — Отсекайте! По стене лей!

Я соскочила с брички, бросилась было вперёд — и тут же почувствовала на талии железную хватку.

— Куда?! — рявкнул отец над ухом.

Я попыталась вырваться:

— Люди внутри?!

Сбоку, словно из ниоткуда, появилась Полина — тоже вся в копоти, с платком, сползшим на шею.

— Всех вывели! — крикнула она.

И только тогда я позволила себе вдохнуть полной грудью и тут же закашлялась, прикрывая рот рукавом. Гарь забилась в горло, глаза защипало.

Я перевела взгляд обратно на пылающий сруб и в следующий миг увидела его.

Ковалёв стоял у бочки, без кафтана, в мокрой рубахе, прилипшей к плечам. Лицо чёрное от копоти, светлые волосы растрёпаны, а глаза — злые, ледяные, как вода в колодце.

Он не кричал попусту. Команды отдавал коротко и мужики слушались.

Вдоль стены старой красильни выстроилась цепочка — мужчины, женщины, подростки. Вёдра переходили из рук в руки быстро. Воду лили на стену, чтобы не дать огню переброситься.

Я только теперь поняла: они не спасают горящее здание. Они спасают всё остальное.

— Под стреху лей! Не дайте крыше заняться! — бросил Ковалёв, и цепочка тут же сместилась левее, поливая свес кровли и верх стены.

Ковалёв тем временем резко обернулся к мужикам.

— Облейтесь водой! — коротко бросил он, кивнув на бочку. — С головы до пят!

На двоих, уже хватавших топоры, опрокинули по ведру.

— Рубим стропила! Да живо!

Сердце дрогнуло, когда я смотрела, как он и двое мужиков уже взлетали по приставным лестницам к горящему зданию.

— Под конёк не лезь — снесёт!

Я не сразу поняла, зачем они туда полезли с топорами.

— Коли крыша цела останется, под нею жар удержится, и огонь перебросится, — ответила Полина. Я и не заметила, что задала свой вопрос вслух. — А ежели обрушить — пламя и задохнётся.

Топоры глухо били по сухим доскам. Крыша дрогнула, и пламя взвилось выше, будто взбесившись от ударов.